- Где ты, мафия? - голосила она, и ее голос далеко раздавался над заливом.
Я подплыл к ней и сказал:
- Иди на берег и надень халат, а я еще маленько поплескаюсь и тоже выйду.
Не давая ей опомниться, я поплыл к другому берегу, а когда вышел к Марьяше, она сидела, закутавшись в халат и курила. В блеклом свете луны она казалась похожей на ведьму с киевской горы.
- Чего насупилась? Наливай!
- Сам себе наливай, козел вонючий, - ответила она и чуть отодвинулась в сторону.
- Ну дела! Я уже и козел, и вонючий. За что ж такие эпитеты, Марьяша?
- А ты будто не знаешь? Баба перед ним голая, а он дурака строит.
Я выпил чачи, закусил огурчиком и присел рядом с Марьяшей. Обнял ее за плечи.
- Дуреха! Перестань кукситься. У тебя есть муж, сын - семья. Зачем в чужом огороде усладу ищешь? Паскудство это, а не любовь. Ты же красивая женщина, а подставляешь себя первому встречному.
Марьяша скинула мою руку и зло ответила:
- Что ты знаешь про мою любовь? Он меня раз в неделю обмусолит, пеной своей обрызгает и храпит, как свыня. А я реву белугой. Сколько годов так можно терпеть? Красивая женщина! Скажешь тоже.
- Марьяша, много лет назад жил фламандский художник Рубенс. Он писал только таких женщин, как ты, - это был эталон красоты женского тела. Теперь его работы висят в лучших музеях мира и стоят огромные деньги. А вообще-то человек красив не телом, а душой. Вы привыкли друг к другу со своим Кириллом и не замечаете, не чувствуете себя. Для вас любить - это работа, а любовь - это песня души. Постарайся понравиться еще раз своему мужу, не ходи ты по двору рассупоненная, как базарная баба, следи за собой. Сама люби его, черт возьми,и все будет о*кей. Муж под боком, а ты в чужой огород за бузиной лезешь.
Марьяша немного успокоилась.
- Сделай, как я тебе говорю, и тогда поймешь, что я прав и желаю вам с Кириллом только добра. А трахать тебя - себя не уважать. Он мне дело доверил, а я на его жену залез. Паскудство это, Марьяша.
Мы посидели еще немного, покурили, и я проводил ее до станции.
- Завтра с утра приду и буду красить, а пока спокойной ночи. Все будет о*кей. Не грусти.
- Хороший ты мужик, козявочка, правильный.
- А почему козявочка? - спросил я.
- Мне это слово с детства нравится. Меня так покойный отец называл: козявочка да козявочка.
Мы расстались,и я пошел в сторону покоса к своему вагончику. И как только поднялся на бугор, в окнах вагончика увидел свет. "Странно! Неужто Толян приехал?" - подумал я, ускоряя шаг. Но ждал меня не Толян. На ступеньках сидела Инка.
- Поздновато гуляешь, - встретила она меня словами и обидой в голосе.
- На станции трубы красил, - ответил я, но мне стало неловко, будто я солгал.
- Слышала, как ты красил. Мафия!
Я тупо молчал, не зная, что сказать.
- "Мудрый" на станции под пивной бочкой изгалялся сегодня в обед: "Я Толькиного батрака за литру чачи купил, трубы красить на станции". А ты, молодец, не только трубы покрасил, но и Марьяшу покрыл. Гад ты, Володя.
Инка вскочила и бросилась в темноту от вагончика. Но я ее догнал, неловко остановил, и мы упали в траву. Мои руки сами нашли ее тело, а губы ее губы...
Мы не были "Он" и "Она", мы были одно целое, сгораемое в своем желании. Люди не придумали слов, чтобы описать нашу страсть, а боги оставили нас друг для друга под звездным южным небом. Потом мы любили друг друга в воде и на песчаном берегу, отдавая себя без остатка. Я наслаждался ее еще не измученным родами телом и всякий раз, опустошая себя в капли, я чувствовал в себе желание еще и еще быть с ней, быть в ней, как будто это все в последний раз.
Остудила нас утренняя прохлада, да и сил уже никаких не было. Мы не стали искать в темноте нашу одежду и, как были, пошли к вагончику. Я напоил Инку хорошим кофе, нарядил в свой спортивный костюм и уложил спать. Она уснула моментально, поджав коленки, разметав волосы по подушке. А я отправился на берег искать нашу одежду.
"К чертовой матери Москву, Швейцарию, Цандлера и доллары!" - думал я. - Вот здесь, под этим звездным небом, я был счастлив так, как никогда до этой ночи. Это не купить за доллары и не купить за рубли. Не зря, видать, Бог водил меня по жизни столько лет, чтобы именно сегодня я понял, что не в деньгах счастье. Пора остановиться, ведь скоро мне полтинник".
Когда я вернулся, Инка еще спала. Оставив ей записку с просьбой меня дождаться, я пошел на станцию. Не заходя во двор, сразу приступил к работе. Теперь кисть летала над железным телом трубы, оставляя за собой ровный слой краски. К обеду я закончил, работая без перекуров, с ровной злостью к Кириллу и его паскудству. Я знал, что скажу этому мудаку, и от этого мне было легко работать, ия не чувствовал ни запаха краски, ни жары, ни усталости. Несколько раз подходила Марьяша, но я не откликался на ее зов.