- Вот, все, что есть в доме. Вы простите моего дурня. - Она поставила сумку на стол. - Я ему морду в кровь разбила, козлу вонючему. Такого человека обидел, ирод лупоглазый.
- Да успокойся ты. За деньги переживаешь? Жалко небось? А батрака держать в кайф было на халяву? Ты, кажется, хотела попробовать меня? Отвечай!
- Я и теперь согласная, - живо ответила Марьяша.
- На колени! На колени! - заорал я.
Она, оглушенная моим криком, одуревшая, опустилась на колени. Я расстегнул джинсы.
- Отрой рот, - приказал я. Она повиновалась, и процесс пошел, только в ее глазах застыло удивление.
- На, запей и становись раком.
И снова она молча повиновалась, задрав свою юбку.
- А здесь был твой муж? - спросил я, но вместо ответа она только ойкнула и привалилась к топчану грудью.
- Ты видишь свою начинку? Помой его!
Марьяша плакала, по-бабьи завывая:
- Я теперь порченая. Порченая!
- Ты сейчас плачешь, а завтра тебе это будет сниться и еще, и еще захочешь, а Кирюша рядом, вот его и попросишь.
Она поднялась с пола, одернула юбку и молча вышла из вагончика.
Часть вторая. Продолжение.
* * *
Сумерки сгустились до темноты. На небе зажглись первые звезды. В сумке было четыре миллиона триста тысяч. В эту сумку я засунул свое барахло и вышел из вагончика. На столе под керосиновой лампой я оставил Толяну записку: "Толян, благодарю за все! Дай Бог, свидимся!" Навесил замок и ключ оставил в условленном месте. Это был конец. Конец еще одного этапа в моей жизни. Я пошел не напрямки к хутору, а в сторону трассы, до которой было двадцать километров. Все так же верещали цикады и светили холодные звезды, но это уже был чужой край, чужая земля, чужая жизнь текла под этими звездами. Я был здесь лишний. Ничто не шевельнулось в моей душе, и мысли мои были ясные. Цель одна - дойти за ночь до трассы и исчезнуть. Дыхание было ровное, настроение бодрое. На полдороге я замурлыкал солдатские песни, вспомнив годы службы в армии. Под утро я обошел стороной пост ГАИ и, сделав крюк, вышел на нужный поворот трассы. Коммерческие ларьки были закрыты, но кафе работало. В маленьком зальце на четыре стола было полутемно и пусто. Необъятная буфетчица в замызганном переднике и белоснежном колпаке дремала за стойкой.
- Королева! Проснись!
Она встрепенулась и продрала глазки.
- Кофе есть? - спросил я.
- Нет. Чай и сосиски. - Буфетчица терла глаза кулаками.
- Сладкий чай и две порции сосисок.
Когда я взял со стойки свой заказ и подошел к столику, от которого было видно входную дверь, то заметил, что в углу на полу лежит человек, босой и грязный.
- Кто это? - спросил я буфетчицу.
- Бомжак, - ответила она.
Тот встрепенулся и поднялся, видимо, сон его был чуток, как у зверя, или он вовсе не спал.
- Жрать хочешь? - спросил я.
Бомж кивнул.
- Дай ему сосисок и чаю, - приказал я буфетчице.
Человек оживился, поняв, что я не шучу.
- Браток, - он подсел ко мне, - опохмелиться бы. Болею я.
- Хозяюшка,отгрузи нам пузырь водяры, да закусь добавь.
Я сидел в придорожном кафе, пил водку с грязным, бездомным человеком, который давно уже не человек, а скиталец на этой земле, и все больше убеждался в том, что мне очень надо добраться до Москвы и до Цандлера, а потом... а потом вернуться. Она поймет. Она простит.
Послышался шум мотора грузовой машины, а затем скрип тормозов, и у кафе остановился ЗИЛ - молоковоз.
- А вот м Степа! - радостно проговорила буфетчица. Она, вероятно, все это время дрожала от страха.
Вошел молодой парень. Из-под рубашки виднелась тельняшка.
- Тетя Люба, как всегда! - весело сказал он и сел за стол.
Тетя Люба засуетилась и вскоре подала водителю чай в большой фаянсовой кружке и тарелку с сосисками.
- Парень, - спросил я его, - ты в город?
- Да! Молоко везу громодянам.
- Возьмешь?
- Отчего не взять? - спросил он то ли меня, то ли себя и сам же ответил: - Возьму.
Я расплатился с тетей Любой, простился с бомжаком, и когда Степа заел и запил, мы тронулись в сторону города. От выпитой водки и ночного маршброска под болтовню Степы я уснул. Растолкал меня водитель уже в городе.
- Вам куда?
- А ты куда едешь? - спросил я его.
- На второй молзавод, - ответил он, - знаете?
- Конечно, - ответил я, хотя понятия не имел, где это находится, - вези до завода.
Начиналось утро. Рабочий люд торопился на свои, еще пока работающие заводы, а дворники вовсю разметали остатки ночной жизни города с тротуаров. Я вышел из машины в двух кварталах от стоянки такси. На стоянке было штук десять машин, и за рулем каждой дремал водила. Я подошел к первой и сказал, садясь на сиденье: