- В аэропорт.
Водила потянулся, взглянул на часы.
- Хорошо. Успеем к первому рейсу. Все не порожняк.
Я ехал по родному городу и не узнавал его - будто знакомо, но было это в другой жизни и будто не со мной, а я это видел в кино.
Аэропорт жил своей жизнью. Кто уже проснулся, суетился на этажах, а кое-кто еще дремал на лавках. В тряпичном магазине я купил себе не шикарные, но приличные туфли, черные джинсы, пару рубашек, кое-что из мелочи. Остаток рублей махнул на доллары, оставив себе лишь несколько сотен. В платном туалете я искупался в душе и побрился и только потом поднялся в бар. Здесь была своя жизнь. Веселая и разгульная. Абреки охмуряли грудастых проституток, а те визжали от восторга, беспрестанно прикладываясь к стакану, а потом к сигарете. Воняло потом и дымом. Выпив у стойки сотку "Смирнова", я вышел к автобусной остановке. В этом городе я был чужой, и в нем мне было наиболее опасно. В мягком сиденье маршрутного автобуса я слегка задремал, убаюканный его ходом.
Вышел я за две остановки до конечной и ошибся. Нет ничего глупее случайных встреч на улице, и эта глупость со мной произошла.
- Владимир Андреевич! Какими судьбами? Вы откуда?
Его глазки-ножи охватывали мою фигуру, а губы расползлись змеиной улыбкой, если змеи вообще умеют улыбаться.
- С ближнего далека, - ответил я Мурзику, то бишь Мурзинову Игорю. Он был владельцем магазина на авторынке и работал под Фирсом.
- Я слышал, ты в Голландию соскочил, - верещал Мурзин, - или вернулся?
- Вернулся, вернулся. Здесь как дела? Что новенького?
- А что здесь может быть новенького? - спросил он. - Все по-старенькому. А за бугром как?
- За бугром, как в низине или как за поездом на дрезине. Усек?
Я не стал дожидаться ответа и шагнул в толпу прохожих. "Все! Спалился! Эта сука сегодня растрезвонит на весь город, что меня видел. Ладно. Деньги есть, можно сесть на дно", - решил я и отправился на квартирный рынок, где можно было за мелочь снять угол у нищей бабушки-пенсионерки.
Вера Дмитриевна была старушка с приветом, по мнению соседок. Она любила живопись, читала умные книги и не смотрела телевизор. Одну из трех своих комнат частного дома на краю города она сдавала не ради денег, а ради живой души в доме. Прежний жилец, а она пускала на постой только мужчин, оказался пьяница. Алкаш-тихоня. Он запирался в своей комнате в дни запоев и пил дешевое вино по нескольку дней. Старушка это терпела только ради того, что после запоя душа алкаша требовала участия и он находил его в своей домовладелице. Принимая за чистую монету его раскаянья, Вера Дмитриевна готовила для него куриные бульоны и вела поучительные беседы о вреде алкоголя, о болезни печени и т.п. Пенсия ее была более чем приличная, и она могла себе позволить такую безделицу, как алкаш-постоялец. Была б душа живая! В конце концов их беседы незаметно стали затягиваться далеко за полночь. Она, увлекаемая желанием направить его на путь истинный, не замечала блеска его глаз, а он, вероятно, не видел ее старости. Она мне рассказывала эту историю своего падения, как роман о двух разбитых сердцах. "Черт возьми, - думал я, слушая старушку, - а ведь и в этом возрасте, оказывается, можно переживать желание". И однажды это случилось, они проснулись в одной постели. Правда, любовь длилась недолго, а только до дня ее следующей пенсии, которую он и прихватил с собой вместе с ее часиками и бюстом Вольтера из меди.
- Нет. Он хороший. Просто слаб и бессилен перед пороком. Он вернется ко мне, ведь душа моя и даже тело - все было отдано ему.
- Вера Дмитриевна, я не нуждаюсь ни в том, ни в другом. Вот плата за месяц, как мы договорились. Одна просьба - постель менять каждую неделю и по утрам не будить к кофе. Я соня и люблю поспать.
Но хозяйка не вняла моим словам. Она принимала живое участие в моей жизни. Готовила мне обед и ужин, стирала мои рубашки, убирала в моей комнате и вообще не оставляла меня без мнимания. По вечерам непременные беседы о живописи, в которой она неплохо разбиралась, о литературе, а она достаточно много читала и могла романтизм отличить от идиотизма, который долгое время у нас в стране назывался соцреализмом. С ней было интересно, но колготно. Она все еще мнила себя женщиной и требовала к себе участия.
В один из осенних дней, первых осенних дней, когда прохлада осени еще не овладела природой, а листья на деревьях только-только начинали менять цвет, Вера Дмитриевна, через каждый час меняя платья, суетилась передо мной,стараясь завязать разговор.