- Готово! - Игнатов подошел ко мне с двумя стаканами в руках. - Вы, сударь, просто молодец. Такую боль терпеть, знаете, батенька, это мужество. Выпьем. Вам необходимо, а мне полезно.
Я выпил и попытался встать, но он меня остановил.
- Лежите, лежите. Вы, как я понял, дачник. Так вот, сударь, каждое утро не позднее десяти часов я жду вас у себя в этом кабинете. Если мы сМарией все сделали правильно, то через неделю я вас отпущу на волю. Руку не беспокоить, не мочить, рукой ничего не делать, носите ее на повязке. Вам повезло, еще бы пару дней - и вы бы вышли отсюда без руки - это в лучшем случае.
Он проводил меня до выхода из санатория, и мы расстались, довольные друг другом. Денег он с меня не взял, как я ни предлагал.
- Вы уж купите Марие бананов, - сдался он.
Только к обеду я доволокся до дачи. На Рите не было лица, но увидев меня, она сначала задохнулась от радости, а потом бросилась мне на грудь и расплакалась.
- Не пущу! Не пущу! Не бросай меня!
И только когда я показал свою руку, забинтованную Марией, и рассказал об операции в особнячке, она успокоилась и расцеловала меня.
- Все! Теперь ты ни шагу не сделаешь без моего ведома. Постельный режим, никакой водки, гикаких сигарет, усиленное питание.
- И все? - спросил я, прижимая ее к себе и заглядывая ей в глаза.
- Пока все. Ты, кстати, купил, что я просила?
- Это я купил в первую очередь, ведь я боюсь крови.
- Дурачок, - шутливо ответила она и убежала на кухню.
На третий день моего посещения доктора Игнатова на аллее перед особнячком меня встретила Мария. Как и всякий раз, в тот день я купил яблоки, бананы и пару лимонов. Мы поздоровались, и я передал ей кулек с фруктами.
- Вы простите меня, Андрюша, но я просто должна вам сказать. Мне стыдно, но я прошу не для себя. Я работаю с Владимиром Петровичем вот уже более тридцати лет. Всю жизнь мы провели у операционного стола, он спас сотни жизней, а теперь буквально голодает. Пенсию задерживают месяцами, и, чтобы как-то питаться, он продает свои книги, которые собирал всю жизнь он сам и его отец. Мне горько это видеть. Мы живем вместе, но не подумайте плохого. Я тоже пенсионерка и, как и он, ее не получаю. Мою полы в санатории, но и там платят нерегулярно. Месяц назад отключили телефон, а сегодня пришло уведомление о том, что если Владимир Петрович не оплатит "Горгазу", то отключат и газ. Я прошу, поймите меня правильно. Мне, право, стыдно.
- Маша! Мария! Должно быть стыдно не вам. Дорогая моя! Вы правильно поступили. Не корите себя - мы все, ваши пациенты, перед вами в неоплатном долгу. Вот возьмите, - я протянул ей двести долларов, все что было у меня в кармане, - и не говорите Владимиру Петровичу, что деньги от меня. Я ему предлагал, но он отказался принять.
- Да, это на него похоже. Он такой. Но, Андрюша, это очень много. Зачем7 Я думала, рублей сто или в крайнем случае двести.
- Я дал вам двести.
- Но это же доллары! - воскликнула Мария.
- Господин Франклин не сделал столько для Америки, сколько вы сделали для меня. Берите, и окончим этот разговор.
А еще через пять дней после обеда, когда мы с Владимиром Петровичем распили бутылку водки, а Мария пила вою любимую "Улыбку", он провожал меня до ворот, и я ему сказал:
- Вот мой доктор Устименко. Буду помнить вас теперь до могилы. Благодарю за помощь, а более всего вам спасибо, что вы есть.
- Сударь! Вы знаете Устименко? Поразительно! Это книга моей молодости, и вам она знакома? Поразительно!
- И не только книга, Владимир Петрович. Будучи в армии, я бегал дважды в самоволку, чтобы увидеть фильм "Дорогой мой человек".
- Поразительно! Поразительно! - продолжал восклицать доктор.
На прощание, не удержавшись, мы обнялись и расцеловались. У старика на глазах были слезы, да и я чувствовал ком в горле.
Целый вечер я рассказывал Рите о докторе и его медсестре Маше, которые вот уже столько лет спасают людей, не замечая, что совершают подвиг. Рита растрогалась и заплакала, а потом вдруг кинулась мне на грудь, закрыла рот ладонями и зашептала:
- Ничего не говори. Молчи! Я не поеду в Мариуполь. Я хочу быть с тобой. Я умру без твоих глаз, без твоего голоса. Ты слышишь, я умру без тебя, Андрюша!
Я долго ее успокаивал, говорил разные слова, но все больше понимал, что я должен сказать ей правду.
- Рита, за моей спиной ложь и кровь. Трупы и слезы. И впереди меня ждет не лучшая доля. У меня нет друзей, а только враги. Я живу, остерегаясь каждого встречного, каждого взгляда, каждого звука. Сейчас я вынужден прятаться, но очень скоро все изменится и я сам выйду на охоту. Я никому не простил и ничего не забыл. Подвергать тебя опасности я не имею права. Твоя жизнь принадлежит не мне. Через два-три дня ты будешь у сестры и, поверь мне, со временем все забудешь. Девочка моя! Я был с тобой счастлив и желаю тебе только счастья. Не рань мне душу своими слезами и своими словами, мне тоже нелегко. Но мое сердце лопнет от горя, если я увижу тебя распятой сворой скотов или бандитским ножом в груди, нам надо переступить через свою любовь - это жертва ради жизни.