- Подойди к Писаному, он говорить с тобой хочет.
Я сидел на корточках у стены и грелся под первыми лучами солнца.
- Пусть сам подойдет, я не кусаюсь.
- Ты чё, фраер, гонишь? Иди, коли тебя люди просят.
- У меня с ним дел нет. Хочет говорить со мной, пусть подходит, поговорим.
Шнырь смылся в другой угол дворика. Его там окружила вся блатата. Все заметно притихли, наблюдая, что же будет дальше. Но ничего интересного не случилось, ко мне подошел Писаный и, присев напротив меня, спросил:
- Так это ты Фраер? Кликуха такая?
- Нет, фамилия, - ответил я.
- Ты что, еврей?
- Нет, немец.
- Дорогие куришь. Не положено.
Он говорил медленно, как бы с ленцой, делая это неохотно, но глазки его ощупывали меня с ног до головы и пытались залезть в душу.
- С ментами дружишь?
- Мои друзья давно уже в раю для меня место пасут. Ты по делу или просто язык почесать?
- А если по делу? - спросил вор.
- Говори дело, - ответил я.
- Это, Фраер, тюрьма. Здесь свои законы, и им надо подчиняться...
- А ты хранитель этих законов? Так? - перебил я его.
- Не будешь подчиняться, сломают, - продолжал он.
Как только вор перестал шептать, я взял его двумя пальцами за воротник и чуть-чуть притянул к себе и на ухо ему прошептал:
- Слушай сюда, гнида. Я уже в законе сорок шесть лет. Если еще раз рядом появишься, удавлю, как вошь. Усек?
От неожиданности, а больше от страха, он дернулся назад и сел на задницу. Быстро вскочил и, пятясь в свой угол, заорал:
- Ну, Фраер, живешь до осуждения! Там посчитаемся, падла.
В камере на меня накинулись братья-писатели.
- Зачем вы так с ним, они же здесь власть. Ну, носим мы им сигареты, сахар,так ведь так положено, - поучал меня Иванисов.
- Кто сказал, что так положено? - отбрыкивался я, лежа на шконке. - Вас за быдло держат, а вы сами в стойло лезете. Положено.
- Он, этот Писаный, по всей тюрьме авторитет, и его слово закон. Зачем вам еще эти неприятности? - наседал Илья Семенович, раскладывая свою писанину. - Мы живем тихо, что можем, им отдаем, зачем же на рожон-то лезть?
Тут я завелся. Соскочил со шконки и приказал им всем троим:
- А ну-ка присядьте.
И сам сел за стол.
- Сегодня вы носите им сигареты и свой пайковый сахар, а что будете делать в зоне? Сначала носки стирать, потом трусы гладить. Потом он заберет фото вашей жены, чтобы дрочить на нее, и, наконец, вас самих в одну прекрасную ночь запетушат. Вы же люди! Так будьте ими. Воровали - скажите: да я воровал, а вы здесь писаниной занимаетесь, день и ночь бумагу изводите. Да вам уже место в петушатнике.
Я закурил. Стало тихо, только вода еле слышно журчала на параше.
- Зачем вы так? Не все здесь преступники, - промямлил Илья Семенович.
- Нет! - заорал я. - Здесь - все!
Бросил сигарету в угол параши и опять полез на шконку. Настроение было испорчено. "Не ходил на прогулку и не буду ходить". Что там майор тянет? Скорее бы суд да в зону. Да нет, теперь надо ходить. Решат, что я испугался. Сам,дурак, в петлю лезу..."
Мои мысли прервал надзиратель:
- На допрос.
Майор ждал меня в комнате для допросов на первом этаже.
- Вот здесь подписать. На каждой странице: "С моих слов записано верно" и т.д. - вы знаете.
- Слушай, майор, когда закончится эта бодяга? Я уже здесь два месяца.
- Ну, батенька, не торопите коней. Успеете в лагерь. Что еще там будет, неизвестно.
Он опять подсовывал мне бумаги.
- Это протоколы очных ставок. Так же на каждой странице. Благодарю. А это фотографии свидетелей по делу, с кем проводились очные ставки. Запомните их лица, они будут выступать в суде. Фото могу дать в камеру.
- Не надо, я эти рожи запомнил на всю жизнь.
- Слышал, у вас ссора была с блатными, - сказал майор. - Если нужна моя помощь, я могу помочь.
- Быстро у вас телеграф работает, а помощи не надо. Обычный беспредел, как в тюрьме, так и в стране.
- Что тюрьма, что страна, сообщество людей, - выдал философский тезис майор. - У вас нет ко мне вопросов? Пожеланий? Просьбы?