- Я нарушил ПДД, и мне маячит ВМН.
Они оба смотрели на меня, ни черта не понимая, а потом посмотрели друг на друга. Первым опомнился Иванисов.
- ПДД? Что это такое? И что значит ВМН?
- Сидите, вы господа жулики, сидите, а так ни хрена и не знаете. С таким интеллектом вам, друзья, и до конца жизни не понять, за что же вы сидите.
- Я знаю, за что сяду, - ответил Илья. - Ты вот за что сидишь?
- А я, Илюша, не сижу, а жду ВМН.
- Да что это такое, ВМН?
- Завтра у блатных спросишь, они же для тебя в авторитете, сахарок только не забудь ольнести, а если еще раз скрысятничаете мое курево, яйца обрежу. Ясно?
Ясно им или не ясно, но "братья-писатели" склонились над своими бумагами.
- Все! Кончай писать! Чья очередь хату мыть?
Они недоуменно переглянулись.
- Да вроде его, - показал на Черемисова Михаил Иванович.
- Будете мыть вы, - приказал я и добавил: - Оба. Приступайте.
Михаил Иванович в паре с Ильей Семеновичем покряхтели, поойкали и через минуту загремели ведром, зашуршали шваброй.
- Это вам, господа жулики, не мелочь тырить по карманам, - поучал я их, лежа на своей шконке.
После отбоя я уже начинал дремать, когда приоткрылась дверь камеры и Циркуль поманил меня рукой.
- Все готово, я доведу тебя до второго этажа, а там уже Клавдия ждет, но до подъема вернись. Лады?
- Да куда ж я денусь из тюрьмы-то? - удивился я. - Она мне как дом родной, мать ее...
- Ну, пошли.
Клавдией оказалась баба кровь с молоком. Молодайка лет тридцати, роскошная задница, а бюст так и прет из форменного кителя. Точеные ножки в черных неуставных сапогах. Она меня оценивающе оглядела, как коня на базаре, и в нарушение всяких тюремных правил пошла впереди, маняще покачивая бедрами, которые играли при каждом ее шаге под облегающей зеленой юбкой. "Хороша, сука", - подумал я.
Мы зашли за угол, и она сказала:
- Камера "два-лдин", там открыто. Сейчас девочку приведу, ступай.
Я с сожалением расстался с красивой пупкаршей и поплелся в камеру свиданий. Обычная камера, но кровать одна, и стояла не у стены,а посередине, чуть сбоку сстол и два табурета. На столе бутылка "Смирнова", свертки с ветчиной, сыром, колбасой, бананы и банка грибов. Хлеб уже порезан. Два пластиковых стакана, пачка "Мальборо". Я сел на табурет и закурил. Почему-то из головы не выходил Черемисов. Надо было предупредить сокамерников, чтоб они за ним приглядели. Дверь в камеру была открыта, и я услышал шаги по коридору, а потом голос Клавдии:
- Да ты что, дура! Когда еще у тебя мужик будет? Трешку точно отхватишь. С ним хоть по согласию, а в этапе солдаты так возьмут.
- Не могу я, Клава, - сопротивлялся приятный грудной женский голос.
- Не могу! Первый раз, что ли? Ты из себя целку-то не делай, поешь хоть. Там жратвы навалом. Выпьешь.
- Не пью я, - слабо сопротивоялась женщина.
- Выпьешь, - настаивала пупкарша, - при этом деле водка первый помощник, - учила Клавдия.
Голоса приближались и уже звучали почти рядом.
- Он мужик чистый, авторитет. Его вся тюрьма боится. Фраер - кликуха. Даже блатные его слушают. Да под него любая ляжет.
- Вот ты и ляг! - посоветовала незнакомка.
- Легла бы, да он тебя хочет. Иди, дура.
Голоса смолкли, и через некоторое время в камеру вошла женщина лет под сорок, немного полноватая, но с красивыми, грустными глазами. Она вошла и остановилась, руки за спиной.
- Вот я! Пришла.
Мне стало неловко. Совсем другого я ожидал и плюс еще услашанный разговор.
- Здравствуй, проходи.
Она прошла к столу и села на табурет. Следом ввалилась Клавдия. Осмотрела быстрым взглядом камеру и проворковала:
- Ну, милуйтесь, голубки. Лара, смотри у меня.
Она вышла, и дверь камеры захлопнулась, оставив нас одних.
- Я - Лара, - чуть слышно проговорила женщина.
Я предложил ей сигарету, но она отказалась.
- Тогда давай выпьем, Лара.
- Нет, я не пью. Спасибо.
- Да успокойся ты,я тебя не трону. Поешь. Перестань плакать.
- Вы не тронете меня? Правда?
- Ты же не хочешь? Ведь мы не скоты. Ладно, ладно. Успокойся. Бери, кушай.
Я пододвинул к ней все, что лежало на столе, крове водки.
- А мне позволишь выпить?
- Чуть-чуть, - еле слышно ответила она, так и не прикасаясь к еде.
- Чуть-чуть я не пью. Тогда вовсе пить не будем. Давай посидим, поговорим. В камере скучно, как на кладбище. У вас, наверное, весело? Сколько вас в камере?
- Тридцать две. - ответила она и опять замолкла.
- Все, наверное, красавицы, как ты. Правда, правда - ты красивая.
Я сделал бутерброд и вложил ей в руку.