- Ну и что? Ты в своем "мерсе" не замерзнешь.
Упоминание о зиме и предстоящих холодах как будто услышал сам Господь: после обеда пошел первый снег. Город преобразился, как девица на выданье. Я бросил все дела и поехал к детям. Радости не было конца. Я забрал их из дома и повез за город, в красоту рощ, уже убеленных снегом. А он валил и валил на радость детворе и взрослым. Дочь с сыном сначала играли в снежки, затем мы все вместе слепили что-то похожее на снежную бабу, а закончили прогулку кувырканием в снегу, к восторгу сына. Обедали в кафе горячим борщом, блинами со сметаной, душистым чаем. Сын проговорился, что у мамы есть друг, а дочь опустила глаза. "Это же хорошо, - сказал я, - если у мамы есть друг. С друзьями легче шагать по жизни". Но и после кафе мы не поехали домой. Долго катались по городу, ели "наполеон" в еврейской кондитерской, потом гуляли в очаровательно-красивом, заснеженном парке, и только когда зажглись фонари и покрепчал морозец, мы вернулись домой. Как обычно, жена восприняла это отрицательно, наговорив мне дюжину чепухи. Чтобы не закончить вечер ссорой, я быстренько поцеловал детей и уехал. В дом, в котором жила пустота и записка в спальне "Не буди". А жизнь продолжалась, и надо было жить. Я сидел перед картиной, копией Моди, и вдруг вспомнил умершего отца и погибшего брата. Сердце сжалось. Подкатили слезы. Никогда прежде я не чувствовал себя так одиноко. Пусто в этой жизни. Решение пришло неожиданно. Я позвонил в офис и вызвал охрану. Приехал Саша и молодой парнишка водитель. В белой "шестерке" я почувствовал себя неуютно.
- Куда, шеф? - спросил Саша.
- На кладбище, - ответил я.
Охранник толкнул водителя в бок - поехали. За мостом, в ларьке, я купил водки и сигарет, чуть дальше, на площади, у заснеженной торговки охапку гвоздик, чем ее несказанно обрадовал. "Замерзла уже! Ох, спасибо!"
А снег все шел и шел. Кладбищенский сюрреализм под ночным небом внушал представление о величии покоя и вечности. У семейной могилы я сел на мрамор плиты, а на меня с камня памятника смотрели отец и брат. "Они ушли рано. А кто уходит вовремя? Но мне сейчас не хватает именно отцовских добрых глаз и братской поддержки. Я к ним пришел, а кто придет ко мне? В чьей памяти я останусь?"
Водка обжигала горло, холодная и невкусная. Кладбищенские сто грамм! Сто грамм горечи утраты, сто грамм недосказанных слов, сто грамм боли. А вокруг падал снег, забеливая могилы и кресты, памятники и просто надгробные плиты. Саша и водитель стояли поодаль и озирались по сторонам. Наверно, им было жутко, я же будто нашел здесь успокоение.
Подошел охранник.
- Андреич, вам плохо?
- Нет, Саша, мне здесь хорошо.
Он постоял рядом минуту или больше и отошел к машине. Остатки водки я вылил на могилу, постоял у камня в звенящей тишине их сна и пошел прочь. Мне надо было жить, а жить тогда чего-нибудь стоит, когда ты ей не изменяешь.
К дому Лены я подъехал глубокой ночью. Позвонил так, как звонил всегда, - два раза: один короткий, второй длинный. Она знала,что это я, и открыла, не спрашивая. Мы секунду смотрели друг другу в глаза, а потом она сделала шаг через порог и обняла меня. Ее нежные, теплые губы целовали мое лицо, а по моим щекам текли слезы.
До утра мы проговорили на кухне. Не о любви, не о нас. О том, что прошло мимо, о том,что уходит от нас навсегда. О прошлом и будущем. Об изменчивой верности и верной измене, о правде, похожей на ложь, и о лжи, заменяющей правду.
Утро незаметно вкралось в оконный проем, начинался новый день. Я не боялся его. Со мной было мое прошлое, и мне принадлежало мое будущее. Рядом сидела любимая женщина. Когда она родилась и сделала первый вдох воздуха, я уже наглотался танкодромной пыли и соленой каспийской воды. Ее молодость делала мое прожитое весомеев несколько раз, а будущее бесконечно долгим. Я верил себе и хотел верить ей той верой, которая дается человеку в минуты тяжкие и спасает его и силы придает в испытаниях на пути земном.
А метелица развеселилась, разыгралась по городу, где намела сугробы, а где обнажила черноту асфальта. Я устроил себе выходной. Мать Лены куда-то исчезла из дома, и мы веселились, как дети: плескались в ванной, поливая друг друга шампанским, в гостиной на ковре устроили завтрак, любили и были любимы. А сон навалился сразу и неожиданно. Обессилевшие, оддавшие себя полностью любви, мы уснули на растерзанной кровати.
Вечером мы поехали к ее сестре. Было весело и было грустно. Ее сестра вдовствовала, и приближалась эта черная дата - день смерти мужа, еще молодого парня, а по комнате носилась его дочь - Катя, копия папа. А я видел только ее, любимую и дорогую, родную и желанную. И не было в тот вечер ни Паркета, ни "Олимпа", ни Вадика с Захаровой, не было ничего и никого, кроме ее глаз и загадочной улыбки. Мы остались ночевать и по русскому обычаю засиделись на кухне. Пили чай с пирожками, вспоминали и мечтали. Мы жили и хотели жить. Любовь нас вела и делала эту жизнь прекрасной. А ночью страстное желание ее отдать себя не оставляло во мне сил, и уже, казалось, нет возможности и страсть иссушила до дна, как неведомо откуда появлялось желание, непреодолимая потребность любить...