— Сяду, — признал Крис. — Как всегда.
Крис почти усмехнулся. Почти.
Эвен подобрал с земли маленький камень и покатал между пальцами.
— Я не знаю, сможешь ты в итоге или нет, — сказал он. — Если честно. Но ты два года садишься каждый вечер и делаешь одно и то же, хотя оно не работает. Другой бы уже придумал себе причину не садиться. Живот болит, день тяжёлый, техника плохая, Дарн не так объяснил. Ты не придумал.
— И что это, по-твоему, значит?
— Либо ты глупый, либо упрямый. Иногда разницу можно увидеть только после результата.
— Удобно. Значит, я просто глупый.
— Может.
Эвен кивнул так серьёзно, что Крис всё-таки фыркнул.
— Зато очень настойчиво, — добавил Эвен. — Это тоже редкость.
Они посидели ещё немного. Малое светило ушло, камень за спиной быстро остыл. Эвен поднялся первым, отряхнул штаны и посмотрел на дыру в заборе.
— Тебе её опять чинить придётся.
— Из-за тебя.
— Из-за плохих гвоздей.
Он пролез обратно в переулок, кивнул и исчез.
Крис ещё постоял у забора. В доме горел огонь, тянуло варевом, кто-то двигал лавку, Рейн говорил что-то ровным голосом. Там был обычный вечер, нормальный, тёплый, и войти значило снова стать его частью.
А сил на это почему-то не было. Он всё-таки вошёл позже, когда стоять снаружи стало совсем глупо.
Когда в доме стало тише, Крис вышел к своей стене за домом и сел у знакомой трещины.
Средоточие нашлось не сразу. Мешали чужие голоса. Харн — ровный, почти ласковый. Рейн — спокойный и тяжёлый. Эвен — будто шутит, а всё равно попадает. Крис сидел, пока воспоминания понемногу не осели, как мутная пыль в воде.
Только тогда он потянул нить вверх.
Ци дошла до стыка и встала. Обычно здесь всё становилось одинаковым: удержать, перетерпеть, потерять. Он уже знал этот порядок так хорошо, что иногда срыв начинался ещё до срыва, в голове. Сегодня Крис попробовал не бежать впереди собственного страха.
Он держал нить. Не сильнее, чем вчера. Может, даже слабее. Просто без той злой хватки, от которой всё внутри сразу каменело. Где-то после седьмого удара сердца Ци начала тончать, и тело привычно подготовилось к срыву: плечи напряглись, дыхание стало частым и прерывистым, внимание вцепилось в линию Ци.
Нить не пошла дальше. Даже на миллиметр не продвинулась вперёд. Но на восьмом ударе сердца она не сорвалась сразу, а легла ровнее, будто в ней развязался маленький, никому не видный узел. На девятом всё-таки дрогнула, на десятом ушла в сторону, растворяясь в теле.
Ничего не открылось.
Крис сидел с закрытыми глазами. Победой это не было, конечно. До победы было далеко, смешно даже думать. Но и привычной пустоты после срыва не было.
Что-то внутри стало жёстче. Не уверенность. Скорее упрямство, такое, которое не просит разрешения.
Он лёг намного позже обычного. До глубокой ночи повторял одно и то же: средоточие, нить, стык. Перед сном снова подумал, что, если однажды получится, он не скажет сразу.
Ни Рейну.
Ни Дарну.
Ни Харну тем более.
Пусть увидят сами.
Если одного прорыва окажется мало и, чтобы показать свою силу, придётся принести что-то из руин, значит, он принесёт.
Глава 8. В темноте
Крис не собирался уходить ночью. После разговора с Харном и того короткого улучшения у стыка ему казалось, что злости и надежды хватит ещё на год попыток. Но потянулись одинаковые дни, затем недели. Прошёл месяц, а Крис так и не сдвинулся с мёртвой точки.
Ошибок во время медитации стало больше. Нить снова срывалась на седьмом ударе сердца, будто недавнего улучшения никогда не было. Крис уже не просто стоял на месте, а словно скатывался назад.
Решение уйти в руины пришло без слов.
Позже он мог бы сказать, что лежал, всё обдумал и выбрал. На самом деле Крис просто смотрел в невидимый потолок, пока за перегородкой ровно дышал Кеш. Дом молчал, оба светила давно ушли, а где-то в стене тихо потрескивало остывающее после жары дерево.
Всё было своё: тюфяк, угол, даже тёмная щель между досками над головой, на которую он смотрел столько раз, что мог бы найти её пальцем с закрытыми глазами. И всё равно лежать здесь стало не по себе, как в чужом месте, куда тебя пустили на ночь, но утром всё равно попросят уйти.
Крис снова возвращался к одному и тому же: Харн, Рейн, чёртов стык, бесконечное «потом». Слово было мягким и удобным. Им взрослые закрывали всё, чего не хотели касаться сейчас. Потом поймёшь. Потом получится. Потом перестанешь быть слабым. Потом посмотрят на тебя, а не сквозь тебя. Днём можно было уйти в работу, в землю, в голос Барта, в любое дело по чужой просьбе. Ночью голова сама вытаскивала всё, что удалось спрятать за день.