Первые дни после Гильдии были странными. Вроде ничего не изменилось: поле оставалось полем, жара жарой, Мира всё так же находила работу в тот миг, когда Крис думал, что можно сесть. Но для Криса всё уже ощущалось иначе. Пустой Ци-камень он после Гильдии переложил в маленький деревянный коробок под одеждой, а у стены теперь стояло копьё Дарна — уже его, с новой перевязью и свёртком для ухода. Крис то и дело проверял их рукой, будто за день вещи могли исчезнуть.
На поясе теперь висел нож, не просто заткнутый за ремень, а в собственном креплении. Иногда по вечерам Крис проводил пальцами по жёсткой коже и поправлял перевязь на крюке. Не потому, что это было нужно. Просто ему хотелось помнить: он сам сходил в руины, нашёл осколок, продал его и вернулся.
После разговора с Бартом Крис уже не мог убедить себя, что можно снова идти без подготовки. Не потому, что тот что-то запретил: Барт мог злиться сколько угодно, но не в этом было дело. Просто его слова застряли в памяти — подожди, потренируйся, узнай нормально, куда лезешь, — и прозвучали неожиданно здраво. Это раздражало, но не делало их менее верными.
Так что ждать теперь получалось не впустую. По утрам было поле, и ничего героического там не находилось: сорная трава, сухая земля, спина, которая начинала ныть раньше, чем хотелось. Но теперь он старался замечать не только усталость: как вес уходит в пятки, как левая нога быстрее сдаёт на повороте, как после долгой работы дыхание становится мелким и вечером Ци идёт хуже.
Раньше всё это складывалось в одно простое «устал». Теперь из таких мелочей и состояла подготовка.
Через день, а иногда и чаще, Дарн выводил его во двор с копьём. Занятия длились недолго, но к концу ноги всё равно становились ватными, а наутро отзывалась каждая вчерашняя ошибка.
— Ниже, — сказал Дарн в первый вечер, и Крис послушно согнул колени, опуская стойку.
— Не так. Ниже не значит согнуться.
Дарн подошёл и носком сапога чуть развернул ему стопу — не больно, даже почти лениво. Вес сразу распределился на обе ноги, корпус перестал заваливаться вперёд, а наконечник больше не тянул Криса за собой.
— Если тебя толкнут, — сказал Дарн, — не упирайся. Прими вес и уведи его мимо.
Он показал один раз: шаг, поворот корпуса, короткое движение древка в сторону. Ничего красивого, не приём даже, а способ не оказаться на земле.
Крис повторил, но получилось плохо, и Дарн только посмотрел на него.
— Ещё.
На десятый раз у Криса заболели бёдра, ещё через несколько повторов он начал злиться, а потом стало не до злости. Стопа наконец ушла в сторону вовремя, корпус повернулся следом, и древко не провалилось вниз.
— Вот, — сказал Дарн.
Одно слово — и Крис запомнил его сильнее, чем если бы Дарн похвалил нормально.
Рейн выходил реже, зато после его уроков синяки держались дольше. Деревянный кинжал оказался хуже копья: слишком близко, слишком быстро, слишком мало времени понять, что вообще происходит. Рейн не бил сильно, но попадал неприятно: по предплечью, по плечу, иногда по бедру, если Крис забывал про ноги.
Иногда Крис видел его и без урока, уже под вечер, когда работа по дому стихала, а жара понемногу отпускала землю. Рейн выходил за сарай с копьём, вставал на утоптанной полосе у забора и тренировался один, без зрителей, будто просто доделывал дело, которое нельзя бросить на полпути. Никакой красоты в этом не было: короткий шаг, поворот, укол, возвращение, затем всё сначала. От этой сухой точности Крису становилось не по себе. Копьё у Рейна не гуляло в руках и не спорило с телом, а двигалось вместе с ним.
На очередном занятии Рейн несколько раз поймал взгляд Криса на деревянном клинке и опустил руку.
— Смотри не на оружие.
— А куда?
— На человека целиком. Плечи, грудь, ноги. Кисть уже заканчивает движение, а тебе нужно увидеть, где оно началось.
— Очень понятно.
Рейн чуть усмехнулся и тут же ударил деревянным кинжалом по его запястью.
Крис выругался сквозь зубы.
— На руку смотрел, — сказал Рейн.
После этого Крис начал замечать плечи, вес на стопах, дыхание перед движением. Чаще это не помогало, но иногда он всё-таки успевал увидеть начало удара до того, как деревянный клинок касался руки. Это злило и радовало одновременно: значит, заметить можно, просто пока он замечал слишком поздно.