Слишком уж многое вдруг вставало рядом: жжение в руке, которое каждый раз приводило его к находке; то, как Ци в камнях словно соскальзывала куда-то не туда; то, как быстро всё пустело, будто внутри у него сидит кто-то ещё, молчаливый и жадный, и тоже пьёт. Крис сжал пальцы. Боли не было, только слабое остаточное тепло, почти приятное.
Он не понимал, что именно тогда вошло ему в руку вместе с тем осколком, да и вошло ли вообще. Может, он просто собирает одно к другомуо и всё это глупость, но отмахнуться уже не получалось.
Если что-то внутри и правда поглощало часть Ци из камней. А что если не только из камней, что если оно поглощало и то, что он вырабатывал в ежедневных тренировках значит, ждать честного роста у него не выйдет. Что если все его усилия на протяжении тех двух лет — были лишь бесполезной тратой времени и все последующие усилия станут такой же бесполезной тратой, пока он снова на получит камент Ци? Ведь так получалось, что ему теперь нужно больше: больше камней, больше вылазок, больше всего, что можно притащить из руин. Иначе — он снова остановиться на одном месте. А может и вообще покатиться вниз по слоям, о таком конечно даже баек не ходило, но всё же — это его пугало, вводило в уныние и одновременно с тем — гнало обратно в руины, не смотря на страх и опасность.
Дни тянулись один за другим, и Крис уже не считал их толком. После второй вылазки тело вроде бы пришло в себя быстрее, чем после первой, но это было только снаружи. Внутри всё ещё сидел тот миг, когда жвальник давил пастью в древко у самого лица, а потом серяк ударил вбок так тяжело, что всё вокруг превратилось в грохот и пыль. Днём это почти не мешало, зато ночью возвращалось сразу. Иногда под вечер Крис ловил себя на том, что прислушивается не к дому, а к воображаемому шороху по плитам, и только потом замечал, что стоит посреди двора с поленом в руках и никуда не идёт.
Дарн, конечно, это видел и ничего не спрашивал, просто начал гонять Криса с копьём дольше. Не так, чтобы до изнеможения, но уже не короткими кусками, как раньше: стойка, шаг, укол, возврат, потом снова стойка, снова шаг, снова укол. Дарн смотрел не на острие, а ниже, на корпус и ноги, будто всё остальное решалось там.
— Не тянись, — сказал он однажды.
Крис только сильнее сжал древко, но Дарн подошёл, коротко толкнул его концом копья в плечо, и Крис почти сразу понял, о чём речь. Он всё время тянулся за ударом всем телом, будто хотел достать цель не линией, а собственным упрямством. Острие уходило вперёд раньше, чем успевали встать ноги, и после укола он на миг оставался открытым, тяжёлым, слишком длинным.
— В руинах так и останешься, если будешь тянуться за ударом, — сказал Дарн. — Ты должен идти вместе с ним.
Фраза врезалась сразу, и после этого Крис ещё долго чувствовал её в руках. Он и правда всё время вываливался вперёд раньше наконечника, будто хотел дотянуть цель не движением, а собственным телом, и потом не успевал быстро собрать себя обратно.
Дарн показал один раз, как копьё должно возвращаться. Без красоты, без лишней силы. Укол будто только намечался, а древко уже шло назад, в ладони, к корпусу, в готовность к следующему движению.
— Не провожай. Возвращай, — сказал он.
Крис повторял, пока запястья не начали ныть. Потом ещё. И только где-то после этого понял, что раньше думал об уколе как о конце движения, а надо — как о середине.
С Рейном было не легче. Тот по-прежнему выходил с деревянным кинжалом и по-прежнему бил не больно, а обидно. На этот раз его особенно раздражало другое: Крис начал срываться раньше настоящего движения. Стоило Рейну чуть качнуть плечом, перевести вес или только намекнуть на выпад, как Крис уже дёргал рукой навстречу и заранее собирал корпус, будто пытался угадать удар прежде, чем тот начался. За это Рейн и наказывал сразу, сухим щелчком по пальцам или по предплечью.
— Решил? — спросил он после одного такого удара.
— Что?
— Что тебя уже режут.
Крис поморщился и перехватил рукоять.
— Я не дёргался.
Рейн посмотрел на него без спора.
— Дёрнулся раньше глаз.
После этого Крис ещё сильнее злился на себя, потому что понимал: Рейн опять прав. В руинах это же самое уже случалось дважды. Сначала тело замирало раньше мысли. Теперь, наоборот, срывалось раньше неё. Ни то ни другое не годилось.
Вечерами он начал сам выносить копьё за дом, на ту же утоптанную полосу у забора, где когда-то видел Рейна. Сначала было неловко даже перед собой, будто залез в чужую привычку, но потом неловкость ушла, так что осталась только копьё и он.