Крис ничего не сказал и вошёл внутрь.
Ночью он лёг не сразу. Сначала вышел в дальний угол двора, где обычно хватало места для копья, и ещё раз прогнал стойку без полного вложения, только чтобы тело вспомнило опору в ногах и ровность плеч. Потом взял короткий кинжал и повторил то, что Рейн вбивал в него раньше: не дёргаться раньше времени, не рваться за ложным движением, не отдавать телу первый попавшийся ответ. И только после этого сел у стены и ещё раз провёл Ци по знакомому пути — грудная, горловая, теменная, до верхнего стыка и обратно.
Сегодня он делал всё это не из красивого усердия. Если в руинах и правда шевелилось что-то большое и злое и ему не хотелось ждать, пока оно само объяснит ему свои правила.
Глава 18. Дарн уходит
Сначала всё ещё можно было делать вид, что руины просто снова показали дурной норов. Крис работал на поле, вечером гонял копьё в дальнем углу двора и упрямо водил Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой. Рейн держал дом и работу ровно, Мира говорила меньше обычного, Барт на поле всё так же болтал, а Кеш и Сая продолжали шуметь за двоих. На первый взгляд жизнь не сдвинулась.
Но к концу первой недели ту четвёрку наёмников уже перестали называть людьми, которые вот-вот покажутся у ворот. На рынке про них говорили как о пропавших. Сначала вполголоса, потом уже без понижения голоса, будто одно и то же слово, повторённое много раз, делало случившееся понятнее.
Потом начали исчезать одиночки. Сначала парень из западных окраин не вернулся из ближнего пояса. Через два дня не пришёл старый сборщик, который раньше хвастался, что знает руины лучше собственной улицы. Люди ещё говорили про жадность, про дурную голову, про то, что нечего лезть дальше привычного, но само это «в такое время» звучало всё чаще.
На второй неделе и те, кто возвращались, стали приходить другими. У одного был рваный бок, будто зверь ударил вскользь и не дожал. Другому разодрало икру на плитах, когда он сорвался с места, где, по его словам, раньше всегда было тихо. Кто-то приносил только грязь и царапины, но смотрел уже как человек, который весь путь назад слушал, не идёт ли за ним что-то ещё.
Руины в разговорах людей начали вести себя не так, как должны. Говорили о пустых лежках, о зверях, сорвавшихся со своих мест, о проходах, где вдруг становилось слишком тихо. Одни твердили про нового альфу из глубины, уровня пика второго этапа или даже начала третьего. Другие вспоминали старые страшилки про древних тварей, забытых конструктов и големов, которые могли шевельнуться в глубине, если там что-то пошло не так.
Крис всё это цеплял краем, между делом. Утром поле, потом вода, работа по двору, вечером тренировка и медитация. Но сами дни от этого не становились легче.
Тренироваться он стал злее, почти молча. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому что внутри всё время сидело одно и то же чувство: если дальше в руинах и правда что-то сдвинулось, то того, что у него есть сейчас, может не хватить в самый дурной миг. Он выходил в дальний угол двора, где хватало места для копья, и начинал с простого. Стойка. Шаг. Выпад. Возврат. Снова шаг. Снова выпад. Поначалу тело шло по накатанному, как шло бы и без него, но Крис теперь не отпускал движение на половине. Если плечо уходило выше, чем надо, он повторял ещё раз. Если нога ставилась слишком шумно или вес проваливался не туда, останавливался и начинал заново. Иногда уже после поля руки гудели так, что древко казалось тяжелее обычного, а пот с висков капал на пыль у ног, но он всё равно делал ещё несколько проходов, пока не чувствовал, что тело перестало лениться хотя бы в самом очевидном.
С медитацией было почти так же. Средоточие он находил быстро, грудную и горловую жила уже принимали нить без прежней тесноты, теменная тоже держалась ровнее, но выше всё ещё ждал тот самый глухой верхний стык. Крис подводил к нему Ци раз за разом и не рвал её вперёд сдуру, как рвал бы раньше. Теперь он дольше держал нить у самого упора, слушал, как она давит в узкое место, как дрожит и норовит соскользнуть, и упрямо возвращал её обратно, когда та начинала уходить. Прорыва это не давало, зато день за днём в нём крепло другое ощущение: четвёртый слой уже не был для него случайной удачей, он становился работой, которую надо держать руками, спиной, дыханием и головой сразу.
Последней каплей стал караван. Три десятка человек — возницы, охрана, двое торговцев, несколько подручных — ушли по дороге, которую в Карш-Закате считали безопасной даже в плохое время, не через руины и не боковым обходом, а по обычному тракту. К вечеру караван не пришёл к следующему посту, к утру не вернулся гонец, а ещё через день стало ясно, что и обратного следа никто не видел.