Позже, когда совсем стемнело, Мира села у лампы штопать рубаху Кеша. Сая тёрла на плоском камне сушёный корень для завтрашнего отвара и каждый раз морщилась от горечи, будто от одного запаха рот уже сводило. Кеш пытался доказать, что латка у него на локте и так держится хорошо, а Мира даже не слушала. Она вдела нитку, стянула ткань и только тогда сказала:
— Пока отец ходит, всё всегда кажется простым. Что зерно есть само по себе, ремни чинятся сами и мазь тоже как-то не кончается. А потом стоит ему задержаться на две недели, и сразу видно, сколько у дома мелких ртов.
— У дома нет ртов, — машинально сказал Кеш.
— Зато у вас есть, — отрезала Мира, не поднимая глаз.
Сая фыркнула. Кеш хотел ещё что-то ляпнуть, но увидел, что даже Рейн не усмехнулся, и притих.
Крис сидел у стены и слушал. Разговор был совсем не про беду, не про край и не про завтрашний голод. Скорее про то, из каких ниток вообще сшит дом. Раньше он об этом не думал. Дом просто был. Теперь же вдруг стало видно: у каждой такой простоты есть руки, которые её держат.
На следующий день после поля Мира заставила его лезть на крышу сарая, потому что у северного угла опять подняло доску. Ветер там всегда бил сильнее, а Дарн всё откладывал починку до более свободного дня. Крис залез, лёг животом на горячие доски и долго возился с кривыми гвоздями, пока внизу Мира подавала молоток и ворчала, что если он уронит его ей на голову, ужина они не дождутся. Потом пришлось ещё лезть к забору, где снова отошла старая планка. Потом таскать воду, потому что Кеш куда-то делся именно тогда, когда дело дошло до ведёр. Вечером руки гудели уже не только от поля и копья, а ещё и от этой домашней мелочи, которая раньше казалась просто фоном. Но именно из неё и набирался день, если в доме нет человека, который обычно держал на себе самую тяжёлую его часть.
На седьмой день Рейн ушёл к западным воротам после работы. Не по полю, не отдыхать, а именно посмотреть дорогу. Постоял там недолго, поговорил со стражником, вернулся. Со стороны это могло сойти за обычное дело. Но Крис знал: Рейн считает дни так же, как считает их весь дом, просто не даёт этому выйти наружу раньше срока.
Вечерами Крис тренировался дольше обычного. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому, что если руки заняты делом, в голове становится тише.
Начинал он почти всегда с копья и входил в работу с ним так, как вбивал Дарн: сначала собрать тело в порядок, а уже потом вкладываться в удар. Поставить ноги как надо. Не вылезти грудью вперёд раньше наконечника. Первые выпады тело ещё делало ровно, на том, что давно вбилось в руки и спину. Настоящая работа начиналась позже, когда уставали плечи и сбивалось дыхание. Вот тогда и становилось видно, где он ещё плошает: левая нога начинала запаздывать, кисть шла не так чисто, корпус опять норовил полезть вперёд. Тогда Крис останавливался, злился на себя и делал тот же проход заново, пока удар не начинал идти чище. После копья он нередко брал деревянный кинжал Рейна и гонял у стены связки до тех пор, пока предплечья не наливались тяжестью.
Иногда под конец из сарая выходил Рейн. Постоит в темноте, посмотрит, как Крис ведёт древко, и скажет одно-два слова. Без лишнего, но так, что сразу ясно, где удар опять пошёл вкривь.
— Не тянись за наконечником.
Или:
— Левая нога опять отстала.
Один раз Крис не выдержал:
— Ты вообще можешь сказать что-то хорошее, когда у меня выходит не совсем хреново?
Рейн подошёл, взял у него копьё, сам коротко выбросил его вперёд и вернул обратно.
А потом без замаха ткнул Криса пальцами под затылок — не сильно, но достаточно, чтобы тот сразу выпрямился.
— Умею, — сказал он. — Сейчас уже терпимо.
Крис фыркнул, сам не зная, злиться ему или всё-таки усмехнуться.
— Щедрость невиданная.
— Не наглей.
Рейн уже повернулся к сараю, но всё-таки бросил через плечо:
— Ровнее держишь, чем неделю назад.
Вот это Крису почему-то и запомнилось сильнее всего. Не поддёвка даже, а то, что Рейн всё это время всё-таки смотрел.
С медитацией было почти так же. Ци шла ровно, четвёртый слой держался, а выше, у стыка за теменной жилой, всё ещё лежало то самое узкое, глухое место. Крис не рвал нить вперёд, как рвал бы раньше. Теперь он просто подводил её к упору и держал там, пока не тело не начинало сводить судрогой. Иногда ему казалось, что он только зря упрямится. Иногда — что именно эта тупая, ровная работа и есть сейчас единственная нужная ему вещь.
Иногда, уже после медитации, он сидел у стены дольше обычного и слушал двор. Не звуки даже, а то, как они изменились. Раньше в это время почти всегда находилось что-нибудь дарновское: шаг у калитки, сухой стук копья о стену, ремень, брошенный на крюк, короткое слово Рейну через двор. Теперь вместо этого были шорох метлы в руках Миры, далекий лай, скрип ведра и ночной ветер в щели забора. Дом пока держался. Но держался уже не тем весом, к которому все привыкли.