На четырнадцатый день Дарн не вернулся.
Утром никто этого не сказал вслух. Вот что Крис запомнил сильнее всего. Не крик, не тревогу, не разговор за столом, а это молчание. Все знали, какой сегодня день, и всё равно держались так, будто день как день.
Мира поставила кашу. Кеш ел слишком быстро и несколько раз смотрел на дверь. Сая спросила, можно ли после работы зайти к Лине, и получила обычное «если всё сделаешь». Рейн зачем-то проверял ремень на сумке, хотя сумка ему в поле была не нужна. Пальцы у него двигались медленно, аккуратно. Слишком аккуратно.
Дарн сказал две недели — две недели кончились сегодня.
Но утро не обязано было сразу принести человека к двери. Он мог вернуться к полудню. К вечеру. Ночью. Мог задержаться из-за ветра. Мог ждать проводника. Могло быть много причин. Именно поэтому никто ничего не говорил, было слишком рано разводить какую-либо суету.
После завтрака Рейн распределил работу как обычно.
— Нормы без изменений, — сказал он.
Крис взял мотыгу. Поле встретило их сухим утренним светом и той же плотной землёй, которая всегда поддавалась железу тяжело. Барт сначала пытался говорить, но быстро понял, что сегодня слова не цепляются. Даже у него.
Они работали молча добрых полчаса, прежде чем Барт пробормотал, не поднимая головы:
— Вернётся.
Крис не посмотрел на него.
— Я знаю.
— Я не тебе.
— А кому?
Барт пожал плечом.
— Себе тоже.
Около полудня, когда они сидели в тени у дальнего края поля и допивали воду, Крис всё-таки спросил:
— Ты что-нибудь слышал? О группе. О Костяной Пустоши.
Барт помолчал, потом сказал:
— Ничего конкретного. Говорят, на севере на прошлой неделе прошёл пылевой фронт. Могло занести тропу. Задержка — ещё не беда.
— Ты сам в это веришь?
Барт не ответил сразу.
— Я в это хочу верить, — сказал он наконец
После полудня у ворот поднялась пыль, и все на миг решили, что это они. У Криса внутри всё сразу сжалось, готовое стать чем угодно — облегчением, страхом, злостью, — но из пыли вышла телега Лартов. Пустая. Скрипя правым колесом, как всегда.
Работа продолжилась, только первые несколько минут мотыги звучали не в лад, будто каждому пришлось заново собирать себя по кускам.
Вечером Мира сварила густую похлёбку — не праздничную, просто сытнее обычного, как будто этим можно было хоть немного укрепить силы и настрой остальных. Сая сначала ещё болтала, потом осеклась. Кеш ждал, что кто-нибудь скажет: ну всё, задержка, бывает, завтра точно придёт. Рейн ел медленно, будто между ложками всё ещё что-то решал. Крис поймал себя на том, что слушает не разговор, а паузы между словами. Главное сидело именно в них.
После ужина Рейн ушёл из дома. Не сказал куда. Просто накинул куртку и вышел. Мира посмотрела ему вслед, но не остановила. Кеш открыл рот и закрыл — поймал взгляд Миры и сел обратно.
Крис подождал немного, потом тоже вышел. Сказал себе, что просто пройдётся по двору, но ноги сами увели его к боковой стене, откуда было видно дорогу к дому старейшины Горна. Свет в окне там уже горел. У двери стоял Варс-младший с перебинтованной ладонью и впустил Рейна без слов.
Ждать пришлось долго. Ночь опускалась медленно. В переулке пахло пылью и сухой травой. Из дома Горн доносился низкий бубнёж голосов, а иногда — короткий острый звук, будто кто-то резко перебивал другого.
Потом дверь открылась.
Рейн вышел не один. С ним был старший Горн и человек из Гильдии, которого Крис раньше видел у регистрационной стойки. Они говорили тихо, но несколько слов всё-таки долетели.
— …подождать ещё день…
— …ветер мог закрыть тропу…
— …если разлом…
Потом Рейн спросил прямо, без смягчений:
— … вернулся?
— Нет.
Крис не понял, о ком именно речь, но от этого стало только хуже. Неполные слова всегда оставляют больше места для плохого.
Когда они разошлись, Крис успел отступить глубже в тень. Рейн прошёл мимо не быстро, не медленно, с тем же ровным лицом, с каким уходил.
Дома он сказал Мире только:
— Ждём до завтра.
— А потом?
— Потом решим.
Мира ничего не ответила. Только встала к посуде и слишком долго тёрла одну и ту же тарелку. Кеш сидел у печи и делал вид, что режет ремешок, хотя нож давно не двигался.