На площади уже поставили три длинные лавки. У колодца стоял старейшина Горн — сухой, как выжженная ветка, с узкими плечами и внимательными глазами. Рядом держался помощник из Гильдии с дощечкой и кистью. Ещё двое мужчин стояли у края навеса, не вмешиваясь, просто смотрели.
Сая сразу прижалась ближе к Мире.
Крис заметил на дальнем краю площади Харнову тётку с младшим племянником. Ещё дальше стояли двое из семьи Кратт. У колодца уже сидела девочка в жёлтой рубахе, совсем маленькая на вид, хотя возраст у неё был тот же. Мать держала её за плечо слишком крепко.
— Сначала она, — шепнул Кеш, кивнув на девочку. — Спорим, расплачется.
— Помолчи, — сказала Мира.
Старейшина поднял руку, и на площади стало тише почти сразу.
Сначала всё выглядело до странного просто. Ребёнка сажали на низкую скамью лицом к старейшине. Тот клал два пальца ему под запястье, велел дышать ровно и не лезть вперёд самому. Потом наступала пауза, во время которой, казалось, не происходило вообще ничего.
Но это только казалось.
Крис смотрел и чувствовал, как вся площадь в эти короткие мгновения чуть меняется. Кто-то переставал шевелиться. Кто-то, наоборот, начинал дышать слишком часто. Родители не отводили глаз. Дети, уже прошедшие, отходили в сторону и сразу как будто становились другими — не старше, нет, просто уже отмеченными.
У девочки в жёлтой рубахе отклик пришёл поздно.
— Пятнадцать, — сказал помощник у дощечки.
Мать кивнула слишком быстро и увела дочь в сторону, будто уже заранее знала, что так будет.
Потом сел мальчишка из западного конца деревни — худой, настороженный. У него старейшина едва успел приложить пальцы.
— Три.
Вот тут по площади и правда прошёл слабый шум. Не громкий, но живой, тот самый, который поднимается раньше слов. Мальчик не понял, что случилось. Оглянулся на отца. Тот выпрямился так, будто это уже был не он, а кто-то, кому вдруг прибавили веса.
Кеш рядом дёрнулся, будто его задели локтем.
— У меня было два, — шепнул он почти уязвлённо.
— Кеш, — тихо сказала Мира.
Он замолчал, но лицо у него стало важное, почти надменное, словно и его два удара тоже сейчас должны были вспомнить по справедливости.
Один мальчик отклика не дал вообще. Старейшина подождал дольше, чем с остальными, потом убрал руку и только кивнул. Мать поблагодарила ровным голосом. Отец смотрел в сторону так, будто слишком рано успел на что-то надеяться и теперь старался, чтобы этого не заметили.
Крис поймал себя на том, что всё это время следит не столько за детьми, сколько за взрослыми.
Там и происходило главное.
Не на скамье, а в лицах вокруг. В том, как мать после пятнадцати сразу начинала гладить ребёнка по спине чуть чаще, чем минуту назад. Как отец после трёх ставил ноги шире и уже смотрел не на старейшину, а по сторонам, будто остальные тоже обязаны были понять, что только что произошло. Как те, у кого денег и так хватало, делали вид, что их этим трудно удивить. И как те, у кого денег было меньше, заранее приучали себя не надеяться — и всё равно надеялись.
Потому что быстрый отклик был не только поводом для гордости. Это был ещё и вес на будущее. Такого ребёнка потом легче брали в ученики, за такого охотнее спрашивали, к такому внимательнее присматривались. Не в тот же день и не в открытую, конечно, но именно отсюда всё и начиналось. Крис это сейчас видел слишком ясно.
Когда очередь дошла до Саи, она неожиданно выпрямилась сама.
Не храбро и не вызывающе. Просто как ребёнок, который боится, но уже понял, что бояться всё равно придётся при всех.
Она села, поджала одну ногу под лавку и замерла.
Старейшина посмотрел на неё внимательнее, чем на предыдущих.
— Имя.
— Сая. Из дома Дарна.
На слове Дарна у Криса что-то внутри неприятно дёрнулось. Не потому, что это было неправильно. Наоборот. Именно потому, что правильно. Имя дома прозвучало, а самого Дарна рядом не было.
Старейшина положил пальцы ей на запястье.
— Дыши.
Сая послушалась сразу. Первые два вдоха вышли слишком резкими. На третьем она выровнялась.
Площадь замерла.
Крис смотрел на её лицо и вдруг очень ясно вспомнил своё собственное слушание — не подробности, а тот короткий, почти стыдный миг, когда сидишь перед взрослыми и понимаешь: тебя сейчас измерят чем-то, чего ты сам ещё не понимаешь.