Раз.
Два.
Три.
Сая сидела тихо. Только большой палец левой руки всё-таки подрагивал.
На третьем ударе старейшина поднял глаза.
— Три, — сказал помощник у дощечки, даже не дожидаясь, пока тот уберёт руку.
Сая моргнула. Не сразу поняла, что это уже всё. Потом повернулась к Мире.
— Это как?
Мира выдохнула, и Крис только сейчас заметил, что всё это время она тоже почти не дышала.
— Хорошо, очень хорошо, — сказала она искренне улыбаясь.
Рейн кивнул один раз.
— Для начала хорошо.
Кеш недовольно сморщился, будто у него что-то отняли.
— Но у меня всё равно было быстрее.
Сая тут же ожила.
— Зато я не хвасталась, насколько это хорошо.
— Я тогда только один раз про это и сказал.
— Два.
— Один.
Мира положила ладонь Сае на затылок, не давая ей вскочить раньше времени.
Старейшина сделал пометку в своей книге и уже смотрел на следующего ребёнка. Для него это было работой. Для площади — нет.
Пока старейшина сажал на скамью следующего ребёнка, к ним сбоку протиснулся Барт. Не подошёл спокойно, а именно протиснулся через людей так, будто толпа должна была сама раздвинуться из уважения к его срочности.
— Я на миг, — шепнул он Крису. — Не морщись. Я по делу.
— Ну?
Барт ухмыльнулся уголком рта, но в глазах у него сидело слишком явное довольство.
— Взял.
— Что взял?
— Четвёртый слой, дубина.
Крис уставился на него.
— Вчера ночью, — добавил Барт уже тише. — Нормально так взял. Без озарений, без небесных знаков. Так что всё. Опять наравне.
Он коротко ткнул Криса кулаком в плечо, почти по-дружески, почти вызывающе.
У Криса внутри что-то качнулось. Не зависть. Скорее тёплая, колючая мысль о том, что мир не стоял на месте, пока они ждали, считали, слушали и держали дом.
— Поздравляю, — сказал он.
— Вот. Уже лучше, — фыркнул Барт. — А то я думал, из тебя это слово палкой выбивать придётся.
Мира всё-таки повернула к ним голову.
— Барт.
— Я уже ухожу.
— Вот и иди.
— Иду.
Он и правда отступил, но перед этим успел глянуть на Саю.
— Три — это хорошо.
Сая, которая до этого делала вид, будто разговор её не касается, сразу вскинула подбородок.
— Я знаю.
— Тем лучше.
Когда они отошли в сторону, Сая ещё несколько раз спросила, правда ли это хорошо, не ошиблись ли, не значит ли это, что теперь надо что-то делать прямо сегодня. Кеш бурчал, что при двух ударах вообще-то удивляться надо было ему, а не ей. Рейн отвечал коротко, но уже без своей обычной сухой отрезанности.
— Не сегодня.
— Не сразу.
— Дарн бы сказал то же самое.
Вот после этой фразы Сая наконец замолчала.
Ненадолго.
Потом тихо спросила:
— А он бы порадовался?
Рейн посмотрел на неё.
— Да.
И чуть погодя добавил:
— Только не шумел бы.
Сая фыркнула себе под нос.
— Ну это понятно.
Домой шли медленнее, чем на площадь. Солнце уже поднялось выше, камень под ногами нагрелся, и обычный день снова натянулся поверх того, что только что произошло. На рынке торговались, у колодца спорили из-за воды, кто-то тащил за верёвку козу, и миру в целом было всё равно, что Сае только что сказали три.
Крис шёл чуть позади и думал о странной вещи: ему четырнадцать, Сае сегодня определили талант, Кеш до сих пор живёт с мыслью, что его собственные два удара вообще-то тоже стоили большего шума, а Дарна всё нет. Всё это почему-то не расходилось в разные стороны, а ложилось рядом, как вещи на один стол.
У калитки Сая вдруг остановилась и спросила:
— А у тебя сколько было?
Крис посмотрел на неё.
— На десятом ударе.
— И что ты тогда почувствовал?
Крис помолчал.
— Сначала почти ничего. Сидишь, дышишь, а вокруг все ждут так, будто ты уже должен что-то уметь. А потом в какой-то момент в запястье будто пошло слабое тепло. Не сила даже. Просто как будто внутри что-то отозвалось и тут же снова спряталось.
Сая смотрела на него серьёзно.
— И всё?
— И всё. А остальное люди вокруг уже придумали сами. Что дальше будет проще. Что раз отклик есть, значит, путь уже почти начался.
Сая нахмурилась, пытаясь понять. Не поняла.
И слава богу.
Она первой вошла во двор — уже почти как обычно, уже снова говоря на ходу, что Кеш теперь до вечера не заткнётся, а Мира всё равно пошлёт её за водой, будто ничего не случилось.
Крис задержался у калитки на один миг.
Дарна не было.
Но дом всё равно жил дальше. Дети росли. Их мерили, считали, куда-то ставили заранее, будто жизнь не будет ждать ничьего возвращения.