Он ничего никому не сказал — ни Мире, ни Рейну, ни тем более старику. Просто начал возвращаться туда, когда мог. Иногда за пару медяков. Иногда за обрезь трав. Иногда потому, что старик сам ворчал: раз парень уже знает, где у него что растёт, пусть лучше таскает воду, чем кто попало.
Поначалу всё это ещё держалось на уровне случайной находки: поле, аптекарь, дом, а ночью — горькая трава в пальцах и медитация. Потом такие вечера начали складываться друг на друга. Крис уже заранее откладывал под доску не всё подряд, а только сизые стебли и корешки с живым откликом. Сая пару раз фыркнула, что от него по ночам несёт аптекой. Мира однажды спросила, не решил ли он стать травником, и тут же вернулась к своему делу, не дожидаясь ответа.
За эти две недели поле успело измениться. Сначала люди срезали серпами стебли с тяжёлыми метёлками и связывали их в снопы, затем несколько дней носили снопы под навесы, сушили и обмолачивали зерно. Крис возвращался домой весь в колючей шелухе и мелкой серой пыли, которая забивалась за ворот и скрипела на зубах. Когда семейные доли разделили, в кладовой дома Дарна появились мешки с зерном. Мира пересчитала их дважды и сказала только, что теперь у них есть ещё немного времени.
Потом дни снова стали похожи друг на друга: опустевшее поле, аптекарь, дом, ночная работа, редкие короткие слова с Рейном, если тот возвращался не слишком поздно от Гильдии или от ворот. Дом ещё держался, но всё чаще держался по мелочи: на счёте Миры, на коротких поручениях, на том, что никто не тратит лишнего и не делает вид, будто всё идёт как прежде.
Травы ложились под доску отдельно от пустых камней, и по ночам Крис тянул из них горькую Ци по капле. После одного стебля разницу почти нельзя было заметить. После нескольких вечеров поток доходил до стыка полнее и дольше не слабел. Впервые Крис почувствовал, что мир кормит Ци не только камнем и боем.
К концу второй недели у него скопился уже маленький свёрток сизых стеблей, корешков и горьких обрезков, от которых пальцы потом долго пахли аптекарской землёй. Пятый слой так и не пришёл. Но Крис уже понял другое: новых камней в ближайшее время не будет. В руинах теперь и без того стало слишком скверно, если даже Дарн ушёл туда и до сих пор не вернулся. Значит, пока придётся идти так — по капле, через горечь в пальцах, через вечера в кладовой. Медленно, упрямо, без красивых скачков. Зато вперёд.
Глава 22. Вынужденный уход
Сначала Крис заметил это по вечерам: Рейн всё чаще после поля сворачивал не домой, а к Гильдии.
Иногда возвращался быстро, с обычным лицом и пустыми руками, будто ходил туда просто отметиться. Иногда задерживался до темноты. Дважды выбирался к западным воротам поговорить с обозными. Один раз пришёл с южной улицы вместе с человеком, которого Крис раньше видел у караванщиков, и долго стоял с ним у калитки, низко говоря о чём-то не для чужих ушей.
По отдельности всё это ещё можно было бы не замечать. Но дома тоже начали всплывать вещи, которых раньше будто не существовало: сколько ещё осталось хорошего масла для лампы, почём сейчас ременная кожа, можно ли дотянуть со старой мотыгой до следующего месяца и хватит ли соли, если брать по чуть-чуть. Не разговоры про голод и не про край, а просто та жизнь, в которой дом всё чаще приходится держать счётом.
Рейн всё это время держался так, будто ничего особенного не происходит. Работал, ходил к Гильдии, брал короткие поручения, возвращался усталым, но ровным. В глубокие руины не лез. Дарн перед уходом сказал прямо: пока всё не устаканится, не соваться туда, где уже пошёл нехороший сдвиг. Брать ближние пояса, сопровождения, чужие участки, что угодно, только не идти вслепую в те сектора, где само место стало другим.
Это было правильно, только дому от одного этого “правильно” становилось не легче.
Дарн зарабатывал редко, но так, что одной удачной вылазкой мог прикрыть несколько спокойных месяцев. Рейн так не мог. Не потому, что был слабее во всём, а потому, что тянул уже не свою обычную жизнь, а дом без Дарна, и при этом ещё держал на себе его запрет лезть глубже.
За ужином Мира долго молчала, хотя Крис видел: сказать что-то она собирается уже не первый день. Даже ложку держала иначе — не ела, а будто выжидала подходящий момент, пока Сая додумает свою историю про Лину, Кеш перестанет стучать чашкой о стол, а Рейн наконец сядет ровно, а не полубоком, как человек, которому в любой момент снова надо вставать.