— Не лапай это как репу.
То цедил:
— Глаза тебе на что, мальчик.
А один раз пообещал, что если Крис ещё раз смешает сушёную горечь с пряной травой, то потом сам всё это и будет жрать.
Но через какое-то время Крис заметил, что старик перестал за ним переделывать каждую мелочь. А потом однажды и вовсе буркнул:
— Эти в правую корзину. Да не те, а вот эти. Глаза у тебя ещё так себе, а руками уже хотя бы не всё портишь.
Сказано это было таким тоном, будто за похвалу старик сейчас сам себе язык откусит. Но Крис запомнил.
Иногда в лавку заходили люди из охотничьих семей. Не полевые, не ремесленные. Те, кто жил зверем, шкурой, сухой жилой, мхом с камня, корой, корнем и всем, что ещё можно было выменять на соль, железо или мазь. Раньше, по словам старика, они приносили больше и спорили веселее. Теперь появлялись реже, лица держали злее и всё время будто прислушивались к чему-то за спиной.
Один широкоплечий мужик с серой бородой вывалил на стол связку сухих корней, смял в кулаке шапку и спросил:
— Брать будешь или нет?
— Брать, — сказал аптекарь. — Но не за ту цену, которую ты уже себе в голове придумал.
— А я уже не за ту и принёс.
Они переругивались ещё минут пять, но не так, как спорят из одной жадности. Скорее как люди, которым обоим уже не нравится, во что превратились привычные вещи.
Когда охотник ушёл, Крис спросил:
— Почему они все сейчас такие?
Аптекарь даже не поднял головы.
— Потому что раньше знали, куда ходят. А теперь всё чаще идут туда же, а возвращаются с пустыми руками или с дурной историей. Чего тут быть доброму.
Это было сказано так просто, что Крис потом ещё долго носил эти слова в себе.
Ночью у него оставались травы.
Немного: жалкие обрезки, тонкие сизые стебли, горькая сушь, которая для хорошей продажи уже не годилась. Крис прятал их под доской у стены, а когда дом стихал, садился на полу, зажимал между пальцами и тянул из них ту слабую, упрямую Ци, что шла не потоком даже, а чем-то вроде тёплой пыли. Она не била в жилы, не толкала его вверх, не обещала быстрых чудес. Просто понемногу прибавлялась к тому, что уже лежало в средоточии.
Поначалу от этого хотелось только злиться. В руке почти ничего, в теле почти ничего, и всё равно сидишь над этой сушью так, будто занят чем-то большим. Потом злость стала суше. Крис начал замечать, что после недели такой работы к ночи в средоточии у него просто остаётся чуть больше Ци, чем раньше. После двух недель её уже не так быстро вымывает за день. После трёх он уставал так же, как и прежде, но внутри уже не было той мерзкой пустоты, будто весь день кто-то выскребал его изнутри ложкой.
Этого всё равно было мало, но это уже было не совсем ничто.
С копьём всё шло так же медленно. Первые вечера после ухода Рейна Крис тренировался один, зло и неровно. Тело всё время спешило вперёд, будто один быстрый, сильный выпад мог решить за него сразу всё остальное. Ничего он, конечно, не решал, только сбивал шаг и рвал укол.
Потом несколько раз за ним увязался Барт.
Сначала просто дошёл до пустыря за северной стеной, постоял, посмотрел, как Крис гоняет шаг с уколом, и сказал:
— Ты опять грудью раньше наконечника лезешь.
— Знаю.
— Ну и толку, что знаешь.
После этого он взял палку подлиннее и полез прямо в работу. Барт не умел объяснять красиво, зато умел вовремя влезть: сбить древко ладонью, пнуть по щиколотке, если Крис открывался, подставить свой конец палки в грудь и буркнуть:
— Поздно.
Или коротко добавить:
— Вот сейчас уже было бы в живот.
А один раз и вовсе фыркнул:
— Не суетись. Ты не курицу в сарае ловишь.
От такого не становилось легче. Зато становилось понятнее.
Однажды после поля они возились особенно долго. Земля на пустыре уже успела остыть, от стены тянуло вечерней сыростью, а у Криса дрожали руки от целого дня с мотыгой. Он снова полез корпусом вперёд, Барт привычно ткнул палкой ему в грудь, но на следующем повторе Крис вдруг сам поймал момент: шаг лёг ровно, плечо не вскинулось, наконечник пошёл первым, а тело не сорвалось за ним следом, а вошло в движение как надо.
Барт даже присвистнул.
— Вот это уже не хреново.
Крис только фыркнул, но потом ещё долго гонял тот же самый выпад, пока ладони не начали скользить по древку.
Поле замечало его раньше, чем он сам.
К концу дня он уставал так же, как и прежде. Но не сыпался. Не начинал дёргать плечами. Не проваливал шаг на ровном месте. Иногда Горн, проходя мимо, задерживал на нём взгляд дольше обычного, будто прикидывал что-то про себя и не спешил говорить.