На рынке это всё отражалось по-другому. Мясо Мира теперь брала редко, масла тоже стала просить меньше. Старик у соляной лавки, который прежде мог махнуть рукой на пару медяков до следующего раза, однажды не махнул. Ничего грубого не сказал, просто стоял и ждал, пока Мира досчитает. И почему-то именно от этого стало неловче всего.
Дома тоже менялось не одним ударом, а по мелочи. Кешу ещё раз латали рубаху вместо того, чтобы пустить её на тряпки. У Саи прохудились сандалии, и под пятку ей сначала вшили кусок старой кожи. Ручку на ведре Крис перевязал сыромятным ремнём и на следующий день ещё раз проверил узел, потому что новое ведро пока не брали.
Никто не говорил вслух, что у них плохо.
По-настоящему плохо ещё не было. Еды хватало. Крыша не текла. Дом не пустовал. Просто почти каждая мелочь, которая раньше жила сама собой, теперь требовала отдельного решения.
На второй месяц без Дарна Крис однажды вошёл вечером за водой и застал Миру над клочком старой бумаги. Перед ней лежали серебро и медь, а сама она смотрела на них так, будто монеты были виноваты в чём-то личном.
— Если ещё две недели так, то отсюда уже не срежешь… — пробормотала она себе под нос.
Потом заметила Криса.
— Что?
— Ничего.
— Тогда не стой столбом.
Он налил воды, но уходить не стал.
— Совсем плохо?
Мира откинулась на спинку лавки и устало потёрла переносицу.
— Нет. Если бы совсем плохо, ты бы и без меня это увидел.
— А как тогда?
Она помолчала.
— Так, что ещё держим. Но само оно уже не держится.
Крис кивнул.
Теперь он понимал это уже не умом, а всем, что видел вокруг. Поэтому Рейн и ушёл на тракт. Поэтому Кеш каждый вечер возвращался от кузнеца с чёрными руками и видом серьёзного человека в смешном детском теле. Поэтому Мира брала штопку, перевязи, мешочки под сушь и любую мелкую работу, с которой оставалось хоть что-то поверх еды. Поэтому Сая без лишнего слова сидела у печи и резала корни на ровные куски, когда ей говорили.
Так всё и шло: по одному вечеру у аптекаря, по одной смене у кузнеца, по одной более ровной серии уколов, по одной ночи, когда горькая сушь всё-таки оставляла в нём достаточно Ци, чтобы день не казался совсем уж пустым.
Одним вечером Крис вернулся с поля и увидел на столе чужой свёрток. Внутри лежали две новые баночки под мазь, тонкая кожа на перевязи и записка от аптекаря: “За прошлую сушь и за девчонку, что не путает полынь с сорью”. Сая делала вид, что ей всё равно, но сидела при этом прямее обычного.
В другой день Кеш принёс три медяка и положил их у миски Миры так важно, будто вкладывал собственный пай в решение совета.
— Не потеряй, — сказал он.
— Не потеряю, — ответила Мира.
Кеш хотел отмахнуться, будто это пустяк, но уши у него всё равно покраснели.
Дом ещё держался. Не на дарновской тяжёлой уверенности и не на рейновой собранности, а на том, что каждый понемногу подпирал его со своей стороны, лишь бы не просело именно сегодня.
Крис тоже тянул свою часть. Просто о ней почти никто не знал: ни о травах под доской, ни о том, что тело уже понемногу меняется.
На третий месяц без Дарна он стал замечать ещё одну вещь: люди вокруг уже не ждали вместе с ними, а начинали пересчитывать их отдельно.
У колодца говорили не “когда Дарн вернётся”, а “если”. Горн дважды спрашивал не про ряд, а про то, кто сейчас от дома подтверждает квоту. У зерновой лавки Крис однажды услышал обрывок разговора, где прозвучало “временно” и “до решения”.
В тот вечер Мира сама сказала за столом:
— Завтра меня вызывают.
Крис поднял голову.
— Куда?
— В совет.
Она говорила ровно, но слишком уж ровно.
— Зачем?
— Затем, что им надоело ждать так же молча, как ждали мы.
Кеш перестал жевать, Сая нахмурилась.
— Они что, хотят забрать дом?
— Пока нет, — сказала Мира.
Это пока повисло между ними хуже любой прямой беды.
После ужина Крис вышел во двор с копьём, но тренировался плохо. Тело делало, что велели, а голова всё время возвращалась к завтрашнему дню. Он дважды полез грудью раньше наконечника, трижды сорвал левый шаг и в конце концов опустил древко раньше, чем разрешил бы себе в другой вечер.
Потом сел у стены, достал один горький стебель и долго держал его между пальцами, не пытаясь сразу тянуть из него Ци.
За перегородкой шуршала Мира. Кеш что-то тихо спрашивал у Саи. Тёплая ночь стояла неподвижно. Всё ещё держалось. Но уже не как дом, который просто живёт, а как вещь, которую слишком долго несут на весу и вот-вот будут вынуждены поставить на чужой стол.