Вир первым заговорил, будто продолжал прерванную днём мысль:
— Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит.
— Из-за запада? — спросил Крис.
Вир кивнул.
— Не только из-за слухов. Там зверь будто сдурел. Собака теряет след там, где раньше шла ровно. Птица срывается с места без причины. У нас мать половину мазей на западной траве держит, а теперь за частью сборов уже просто не сунешься.
Барт поскреб пыль носком сапога.
— Все про это говорят, а толком никто ничего не знает.
— Потому и мелют, — отозвался Вир. — Если бы кто-то знал наверняка, деревня бы уже или рванула, или выдохнула.
Некоторое время они сидели молча.
Потом Барт всё-таки спросил:
— Ты в охотники точно пойдёшь?
Вир пожал плечами.
— Если будет куда ходить.
Ответ получился слишком простым, и от этого только неприятнее.
После того вечера Крис стал ходить на пустырь не только с Бартом, но и с Виром, когда у того выпадало время. По-настоящему дружбой это ещё не стало, но движение у них постепенно собралось: Барт давил прямотой и упрямством, Вир учил раньше забирать длину и не отдавать человеку удобный шаг, а Крис между ними всё лучше понимал, что именно делает копьё его оружием, а не просто длинной палкой.
Работу с травами он тоже не бросал. Ночи по-прежнему пахли кладовой, пылью и горечью. Сильного корня хватило ненадолго, потом снова пошла обычная сушь, но после той ночи Крис уже иначе чувствовал собственное средоточие: запас держался дольше, и к утру внутри реже оставалась одна пустота.
Прорыва всё ещё не было. Пятый слой по-прежнему сидел впереди тяжёлым, глухим рубежом, но теперь Крис хотя бы понимал, что идёт к нему не вслепую.
Однажды Руг, забирая у него копьё на быструю проверку, покрутил древко в ладони и коротко сказал:
— Уже не болтается.
Сказано это было про копьё, но Крис всё равно почему-то принял и на свой счёт.
В тот вечер, когда он шёл домой через темнеющую улицу, за спиной ещё держалось приятное утомление после работы с древком, а в пальцах оставался слабый горький след от перебранной днём суши. И впервые за долгое время ему показалось, что жизнь всё-таки не только отнимает. Медленно, неохотно, по крохе, но что-то своё она ему тоже отдаёт.
Но долго это чувство не продержалось. Уже через несколько дней запад снова напомнил о себе.
Новость пришла к колодцу утром, ещё до того, как Крис набрал воды. Две женщины у коновязи говорили вполголоса, но в таком дворе шёпот разносится лучше крика.
— Трое, — сказала одна. — Ночью. И скот весь, до последней овцы.
— Кто видел?
— Видели пятно у западного края. Тёмное. Быстрое. И тихое, что хуже всего.
— Пустые?
— А что ещё.
Крис поставил вёдра у ворота и стал ждать своей очереди. Рядом подошёл Кеш, сонный, с ведром в обеих руках.
— Про что они? — спросил он шёпотом.
— Про дальние фермы.
— И что там?
— Плохо.
Кеш ещё немного помолчал, потом всё-таки спросил:
— Это близко?
Крис посмотрел на него.
— Если про нас — да. Раз уже до западных ферм дотянулось, значит, близко.
Кеш только коротко кивнул.
Спорить с ним Крис не стал.
На рынке воздух в тот день был другой. Не мёртвый — люди всё так же торговались, тащили корзины, ругались, покупали соль и жир, — но стоило кому-то начать говорить про запад, как вокруг сразу стягивались уши, а потом разговор так же быстро обрывался. У гильдейской доски висел новый лист.
Крис прочитал его дважды. Временное ограничение на вылазки за пределы ближних руин. До особого решения. Одиночные выходы за установленную границу запрещены.
Он отошёл от доски с неприятным ощущением, будто кто-то опоздал совсем немного, но достаточно, чтобы это стало важным.
В кузне о новом листе уже знали. Один из охотников, увидев Криса, только качнул головой:
— Теперь и до мха нормально не дойдёшь.
— Мы и раньше на запад не рвались, — буркнул Руг, не отрываясь от работы. — А теперь и подавно не будем.
Кеш покосился на старших, но ничего не спросил. Вир, который сидел у стены и правил ремень, поднял голову.
— Отец с утра вернулся пустой, — сказал он. — Даже собак дальше старой осыпи не повёл. Говорит, зверь там уже не так себя ведёт. И тихо там стало как-то неправильно.
Барт, пришедший позже за Крисом, хмыкнул:
— Все про это твердят, а толком никто ничего не знает.
— Потому и твердят, — ответил Вир. — Если бы кто-то знал толком, уже бы решили, паниковать или нет.
После поля они втроём всё же вышли на пустырь, но работали в тот вечер хуже обычного. Барт торопился и злился, Вир всё время вслушивался в себя, будто пытался понять, где в его тревоге правда, а где только чужие слова, а Крис ловил себя на том, что несколько раз подряд слишком рано лезет за уколом.