Крис присел у стены и огляделся уже не на удобство, а на выход.
Из закутка был виден вход во двор и правый пролом. Если лечь ниже, снаружи его почти не разглядеть. Слева камень прикрывал спину.
Плохо было только одно: если кто-то засядет внизу, выходить придётся мимо него.
Дарн выбрал бы такое место первым — не удобное, а надёжное. От этой мысли в груди неприятно кольнуло.
Крис поставил мешочек у стены, отхлебнул воды, отрезал маленький кусок мяса и только после этого снова спустился вниз.
До глубокой ночи оставалось ещё немного. Если проверять завал, то сейчас, пока камень ещё хоть как-то виден и не свалился в сплошную черноту.
Он подошёл к пролому справа осторожно, не с ходу, а после короткой паузы. Сначала посмотрел на пыль.
След прежнего прохода всё ещё угадывался. Не чёткий отпечаток, конечно. Просто глаз уже цеплялся за одно и то же: кто-то и правда входил здесь боком, ставил жёсткую подошву, потом вытаскивал ногу из осыпи так, чтобы не поднять лишнего.
Крис опустился на одно колено и просунул голову в щель.
Теперь он не спешил и потому заметил больше.
Внутренний ход за завалом и правда был не новым двором и не тайным коридором вглубь, а чем-то вроде старой кладовой или хозяйственного закутка. Под коленом хрустнули мелкие осколки. Пальцы, скользнув по полу, нащупали ржавую скобу и слой пыли, местами сбитый грубее, чем вокруг. На дальней стене, почти у самого пола, опять проступили две короткие насечки — уже в другом месте, будто человек там не раз отмечал для себя одну и ту же точку.
Крис протиснулся внутрь ещё на полкорпуса.
Места едва хватало, чтобы встать на одно колено и не биться макушкой о плиту, но этого хватило. Он осторожно дотянулся до насечек. Пыль в них сидела рыхлая, не слежавшаяся до конца.
Значит, их трогали.
Он медленно перевёл взгляд ниже, под стену.
Длинный чистый прямоугольник всё ещё лежал там — не звериная лёжка и не случайная пустота, слишком ровный и слишком у стены.
Кто-то действительно здесь сидел: зашёл, переждал, пошёл дальше.
От этого стало и легче, и хуже. Следов становилось больше, а ответа по-прежнему не было.
Крис очень осторожно провёл ладонью по полу у чистого прямоугольника. Под пальцами что-то сухо шевельнулось. Не пыль — что-то тоньше.
Он подцепил ногтем тонкую нитку и вытащил наружу.
Это была старая, почти истлевшая ткань. Не та грубая тряпица, что застряла в первом проломе: эта была тоньше и мягче даже теперь, когда почти рассыпалась. Просто обрывок человеческой вещи.
Крис долго смотрел на неё, не двигаясь.
Дарн это был или не Дарн — он всё равно не мог понять. Но кто-то здесь и правда сидел, ждал, а потом шёл дальше.
Тепло под рёбрами отозвалось сильнее обычного, и Крис вдруг очень ясно понял: если полезет дальше сегодня же, то полезет уже не по делу, а просто потому, что слишком сильно себя разогнал.
Он убрал нитку в мешочек, выбрался из щели и вернулся наверх.
На сегодня этого хватало.
Потом пришла ночь.
Сначала лавка показалась терпимой. Потом под бедром заныло. Потом поясница затекла так, что пришлось очень медленно менять позу, лишь бы не стукнуться локтем о стену и не шоркнуть пяткой по жёлобу.
Ещё долго в закутке держалась дневная жара. Потом воздух стал суше, а от стены понемногу потянуло холодом, и пришлось подтянуть колени, чтобы не дубеть всем телом сразу.
Он несколько раз пил маленькими глотками, дважды отрезал ещё по крохе мяса и всё это время слушал.
Ночью здесь всё звучало иначе, чем у деревни. Там тьма всегда жила рядом с людьми: где-то скрипнет воротина, кто-то кашлянёт во сне, рявкнет собака, звякнет миска, за стеной пройдут шаги. Здесь же ночь была каменная и глухая. Сухо щёлкал где-то наверху осевший пласт, тонко шуршал песок о стену, в трещине тёрся воздух, под плитой едва слышно возилась какая-то мелочь, а глубже, уже за дворами, время от времени отзывался глухой стук, будто там в темноте что-то понемногу оседало под собственной тяжестью. Иногда после такого стука всё снова надолго замирало, и от этой паузы руины казались не пустыми, а насторожёнными.
В какой-то момент Крис поймал себя на том, что уже различает это место по частям: где открыт двор и звук в нём расползается вширь, где начинается тесный ход, где колодец тянет всё вниз, а где из продуха всё время тянет ровной прохладой.
От такого знания место не становилось добрее, только понятнее. А это тоже было опасно: за понятностью очень быстро приходит лишняя смелость.