Поэтому, когда появилась возможность производства искусственных людей, их гены были использованы селективно. Твое появление на свет было единственной удачей. Все остальные попытки провалились: дети либо оказывались нежизнеспособными, либо их приходилось уничтожать еще в зародышевой стадии. Хороший генный инженер работает, как хороший фотограф: он добивается совершенного результата на основе безжалостного отбрасывания всех вариантов, хоть сколько-нибудь далеких от совершенства. Других попыток использовать генофонд Гринов не будет: яйцеклеток Гейл больше не осталось, а сперма Джо, скорее всего, уже непригодна для экспериментов.
Трудно сказать, в какой родственной связи ты с ними состоишь, но ближе к истине будет то, что ты их внучка или правнучка. Остальной твой генофонд набран из самых разных источников, но все равно ты можешь гордиться: все источники подбирались самым тщательным образом, в тебе аккумулировано все самое лучшее из рода homo sapiens. Это твой потенциал, использовать его или нет — решать тебе.
Пока записи о твоем производстве не были уничтожены, однажды я удовлетворил свое любопытство, чтобы узнать, что же это были за источники. Насколько я помню, в тебе течет кровь финнов, полинезийцев, американских индейцев, датчан, ирландцев, свазилендцев, корейцев, немцев, индусов, англичан и еще много кого. Ты никогда не сможешь позволить себе стать расисткой: ты уподобишься в этом случае щенку, кусающему собственный хвост.
Все это я тебе объясняю только для того, чтобы ты убедилась, что материал для твоего производства был самый высококачественный. Исключительная, счастливая случайность, что из тебя еще получилась красавица.
(«Красавица»? Босс, у меня есть зеркало. Неужели он на самом деле так думал? Конечно, у меня прекрасная фигура, но ведь я атлетизмом в свое время занималась. Ну что ж, приятно, что он так думал. И не он один. В общем, я — это я, как бы то ни было.)
Еще одно я должен объяснить тебе. Было задумано так, что тебя должны были удочерить определенные люди и воспитывать как собственного ребенка. Но в то время, когда ты не набрала еще и пяти килограммов веса, я попал в тюрьму. К счастью, мне удалось совершить побег, но на Землю я смог вернуться только после окончания Второй Атлантической Революции. Я знаю, ты до сих пор страдаешь от воспоминаний о приюте. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь избавиться от преследующих тебя до сих пор страхов и сомнений, недоверия к «настоящим» людям. Настанет день, и ты чисто эмоционально ощутишь то, что давно знаешь умом: все они так же прикручены к колесу истории, как ты сама.
Что же еще сказать тебе в этом прощальном письме? Печальное совпадение: я ухожу из жизни именно тогда, когда у тебя такие трудные времена. А ты так ранима, слишком сентиментальна. Милая моя девочка, тебе нужно постараться избавиться от всех своих страхов, чувства вины и стыда. Надеюсь, от жалости к себе ты уже сумела избавиться.
(Да уж, ни черта подобного!)
Но если нет, постарайся избавиться. Похоже, ты не склонна к религии. Если я ошибаюсь, то я ничем не могу помочь тебе — точно так же, как не могу застраховать тебя от наркомании. Религия порой приносит успокоение и счастье, и мне не хотелось бы лишать тебя этого счастья. Но мне всегда казалось, что религия — это для тех, кто слаб, а ты — ты сильная. Большая беда религии — любой религии — это то, что тот, кто берет какие-либо предположения на веру, не может потом проверять свои предположения опытом. Можно либо купаться в теплых волнах веры, либо избрать тернистый путь сомнений, но первое со вторым совместить никак нельзя.
Мне осталось сказать тебе последнее: к моей великой радости и гордости, один из твоих предков — я. Не самый главный, конечно, но в тебе живет и кое-что из моего генофонда. Так что ты не только моя приемная дочь, но в какой-то степени родная. И я очень, очень этим горжусь.
Позволь мне закончить это письмо словами, которых я никогда не говорил тебе, пока был-жив:
с любовью Харли М. Болдуин».
Я дрожащими руками вложила письмо обратно в конверт, обхватила руками колени и предалась худшему из пороков — саможалению, заливаясь потоками слез. Разве это стыдно — плакать? Это такое облегчение!
Выплакавшись, я слезла с дивана, пошла в ванную и умылась. И решила, что больше плакать и горевать о Боссе не буду. Ему бы это не понравилось. Как радостно было узнать, что это он удочерил меня, а еще радостней было то, что во мне текла маленькая частичка его крови — это согрело мне душу. Да, пожалуй, один сеанс слезного катарсиса он мне позволил бы, но не больше. Потом принялся бы отчитывать.