Иногда, и это чаще всего бывало вблизи от больших фабрик, хлебопекарен, трамвайных парков, рынков, Килиан и Франчиска, промокшие до костей, попадали в пивные, которые были не больше описанного только что кафе, но многолюднее, полные шума и плотного табачного дыма. Они тихо пробирались внутрь и присаживались к столику, занимаемому обычно целой семьей или большой группой рабочих, которые пили красное разливное вино. Килиан и Франчиска превращались как бы в детей, начинали заговорщически шептаться и беспричинно хохотать, довольные тем, что затерялись в массе людей среди шума и непроглядного дыма. Килиану и Франчиске обычно казалось, что они попали в набитый битком железнодорожный вагон. И вот удача: они нашли два свободных местечка. Теперь они могут доброжелательно посматривать вокруг себя на чужих, незнакомых людей, с легкой улыбкой слушать их. Через некоторое время они сами начинают разговаривать, рассказывать, спрашивать и смеяться, став уже частью этой толпы.
Несколько раз Килиан и Франчиска заходили в ресторан, расположенный в парке, но все там выглядело так бесцветно и скучно, что они быстро убегали на свой островок, напоминавший им тот счастливый вечер, когда мимо них пролетали лебеди и вместе с порывами ветра через неподвижное темное зеркало вод доносилась музыка.
Франчиска жила в национализированном доме и занимала одну комнату в квартире, принадлежавшей бывшему хозяину этого дома, высокому старику Алеку Лелеску, которого и встретил Килиан, когда впервые пришел к Франчиске. Старик был вдовцом. Вторая его жена умерла от рака, и у самого старика на левом ухе была раковая опухоль. Жил он вместе с тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью.
Алеку Лелеску был из разбогатевших крестьян. Родился он где-то возле Арджеша. Сначала он брал в аренду землю и разводил овец, присматривать за которыми нанимал пастухов. Потом он построил в селе ветряную мельницу, удвоившую и утроившую его капитал, и стал скупать и продавать хлеб, крупный рогатый скот, установив связи с дельцами из Бухареста, особенно с одним парализованным ростовщиком по имени Теодор Теодореску и с евреем Леоном Шмиловичем, агентом и доверенным лицом одного крупного экспортера скота. Не прошло и десяти лет, как Лелеску продал землю, стада овец, овчарни, мельницу и переселился в Бухарест, где приобрел на улице Логофета Тэуту старый, не очень большой дом, при котором был длинный двор и огромный сад. В этом саду он выстроил стойла и занялся исключительно перепродажей скота, обделывая дела со Шмиловичем, а на первых порах и с ростовщиком Теодореску. Спустя пять лет Лелеску посреди длинного неуютного двора построил двухэтажное мрачное здание с полукруглыми окнами, решетками, балконами на деревянных столбах, являвшими грубую смесь национального стиля со всяческими иностранными заимствованиями, которые занесли итальянские каменщики, наводнившие Бухарест в конце прошлого века. Вилла Лелеску имела полуподвал, и до высоко поднятых окон первого этажа стены дома были выложены глазированной плиткой яркого небесно-голубого цвета. Комнаты были просторные и светлые, с зеркалами во всю стену и дубовыми паркетными полами. Лелеску намеревался сломать старый дом, выходивший на улицу, разровнять двор, обсадить его кустами туи и обосноваться в своей вилле всей семьей. Но национализация застала его еще в старом доме. В течение недели вилла была заселена чужими людьми, и даже старый дом, где жил Лелеску, периодически осаждался инспекторами жилищного отдела в поисках излишков площади. В этом доме Франчиска занимала комнату, которую старик Лелеску за определенную сумму уступил было врачу, старому холостяку, но тот неожиданно женился, познакомившись на курорте с какой-то вдовой из города Т., где жила семья Франчиски. Через этого врача Франчиска и получила комнату после того, как ее родители должны были еще раз выплатить отступные Лелеску.