Дети Лелеску были уже взрослыми: старшему сыну, Джиджи, было тридцать три года, дочери Мелании — двадцать девять, второму сыну, Паулю, исполнилось двадцать восемь. У старшего не было определенных занятий, он подружился с бывшим компаньоном отца Шмиловичем и вместе с ним занимался сомнительными спекуляциями, совершая длительные поездки по стране. Мелания работала в гостинице «Атенэ Палас», а младший сын Пауль служил бухгалтером в больнице Колентина.
Старик Лелеску, несмотря на свои семьдесят с лишним лет и страшную болезнь, подтачивавшую его, все еще оставался сильным и деятельным. Он не только содержал сам себя, но и помогал детям, особенно младшим, которые, хотя и получали заработную плату, вечно были без денег. Каждое утро он отправлялся на рынок Обор, где встречался со знакомыми крестьянами, и приносил домой яйца, брынзу и другие продукты. Иногда он приводил телят, которых резал у себя во дворе, или приволакивал мешки хлеба (у него были связи с людьми, ответственными за распределение хлеба в этом районе). Хлеб он перепродавал крестьянам, снабжавшим его продуктами. Семья жила хорошо благодаря спекуляциям старика Лелеску. Его массивная фигура, выразительное лицо, повязка, прикрывающая левое ухо, пораженное болезнью, походка, несколько замедленная, но сохранившая еще прежнюю порывистость, вначале производили на Франчиску большое впечатление. Кроме жителей ближайшего околотка, которые покупали у дядюшки Алеку то яйца, то мыло, конечно, по повышенным ценам, около дома все время вертелись какие-то подозрительные личности: старьевщики, цыгане, маклеры, бродяги — мальчишки лет шестнадцати-восемнадцати. Некоторые из них, появившись раз, исчезали бесследно, другие приходили постоянно. Среди последних особенно выделялись двое: старик, напоминавший византийского святого, худой, с огромным крючковатым носом и большими блестящими глазами (года два назад его выпустили из тюрьмы, где он сидел за укрытие краденого), и маленький человечек, необычайно похожий на лягушку, о котором никто ничего не знал. Звали его Кирилэ, и внешность у него была действительно отталкивающая: тщедушное, плоское тело с неестественно узкими плечами и короткими руками, огромная сплюснутая голова, большие оттопыренные уши. Когда Кирилэ шел по улице, на него оборачивались, настолько он поражал своим сходством с лягушкой-великаном. Но он не обращал никакого внимания на удивленные взгляды, вечно открытый слюнявый рот его, казалось, всегда улыбался.
Наследники Лелеску были не во всем похожи на отца. Джиджи позаимствовал у старика только высокий рост. В отличие от отца он был почти лысый и имел склонность к ожирению. Занимался он также спекуляцией продуктами, но в гораздо больших масштабах. Разъезжая по стране из города в город, он скупал все, начиная от черного и красного перца до муки и подсолнечного масла, и перепродавал потом в Бухаресте. Последнее время он специализировался на подсолнечном масле, которое в провинции можно было купить в три раза дешевле, чем в столице. Сначала он вместе с компанией других спекулянтов ездил с фанерными чемоданами, в которых были спрятаны бидоны, по Олтении и Банату, где они скупали масло у частников прямо из-под пресса. После национализации по всей стране еще много оставалось подобных прессов, так называемых крестьянских маслобойных жомов, которые благодаря низкой производительности не попали под указ о национализации. Однако на самом деле эти крестьянские жомы представляли собой иногда настоящие маслобойки, оборудованные современными машинами.
Через некоторое время Джиджи Лелеску и Шмилович решили, что подобные путешествия с чемоданами невыгодны и весьма рискованны. Несколько раз Джиджи Лелеску и его товарищам из-за внезапных проверок милиции, особенно на Северном вокзале в Бухаресте, приходилось прыгать с поезда, бросая свои чемоданы. В конце концов Джиджи решил обосноваться в одном маленьком городке в Банате. Там он установил связь с кладовщиком на железнодорожной станции и проводником почтового вагона и стал трижды в неделю отправлять бидоны, забитые в ящики, к Шмиловичу в Бухарест. Все это происходило в пятидесятом — пятьдесят втором году, когда государственная промышленность не могла удовлетворить потребности населения в подсолнечном масле и у магазинов стояли длинные очереди, собиравшиеся еще с ночи. Сначала Джиджи Лелеску жил в гостинице, а потом, так как он имел дело с одними и теми же людьми, один из хозяев жома предложил ему поселиться у него. Вследствие этого Джиджи очень редко приезжал в Бухарест. Джиджи был единственным членом семьи Лелеску, который оказывал Франчиске знаки уважения, и, когда бывал в Бухаресте (а это за последнее время случалось все реже и реже), он приглашал ее в театр или на прогулку, и хотя постоянно получал отказ, тем не менее продолжал приглашать ее, пытаясь подражать манерам светского человека, что ему порой и удавалось. Хотя из всех детей старика Лелеску один Джиджи сам содержал себя, отец не мог его выносить. Часто, когда Джиджи приезжал на несколько дней в Бухарест, старик ссорился с ним, а порой и бил его (старик обладал необычайной физической силой). Джиджи никогда не оказывал сопротивления и почти не отвечал отцу, чем и заслужил ненависть и презрение брата и сестры, которые интуитивно чувствовали его мягкотелость. После нескольких лет спокойной и доходной торговли он женился на бывшей жене одного из хозяев маслобойки, которая бросила мужа, когда из-за налогов он закрыл свое предприятие, и окончательно обосновался в провинции.