На следующий день Карамиху снова увел Купшу с собой сваривать двери. Им никто не мешал, и сварщик долго возился с Купшей. Он показывал ему, как ведется сварка разными электродами, как свариваются различные металлы, как трудно сварить тонкие листы; демонстрировал, как при неправильном положении аппарата прожигаются дыры. Он предложил Купше обучить его автогенной сварке, хотя от Купши никто этого не требовал, поскольку он должен был специализироваться только на сварке рам. Но Карамиху заявил, что сварщик обязан уметь заварить где угодно и что угодно и не может ограничиваться тем, что умеет делать простой рабочий, который, десять лет изготовляя одну и ту же деталь, сам в конце концов превращается в машину.
— Если слишком долго работаешь на одном месте на заводе, — втолковывал Купше Карамиху, — если ты десять лет подряд изготовляешь только фланцы двух измерений, то иди и ругайся с главным инженером, дерись с мастером, схвати трубу и стукни по башке тех, кто работает рядом с тобой, делай что хочешь, но добивайся, чтобы тебя перевели на другое место. Ты должен приобрести и другую специальность. Если ты десять лет подряд будешь сваривать рамы пятимиллиметровым электродом, то, когда тебе неожиданно подвернется что-нибудь более хитрое и более тонкое, — говорил Карамиху, — тогда ты обнаружишь, что все перезабыл или так-таки ничего никогда и не знал, и будешь возить аппаратом, словно тряпкой. На большом заводе нельзя засиживаться на одном месте, нужно знать любую специальность, иначе тебе смерть. Забудь про деньги, оставь друзей-приятелей, но приобрети другую специальность. Даже брось работу, если не можешь иначе. Я люблю сварку, особенно когда не нужно забираться на такие вот громадные, вроде этих, рамы, но я могу работать и фрезеровщиком, и слесарем, и сборщиком. Если ко мне еще будут приставать с этими рамами, брошу к черту, уйду в другой цех, как все делают.
В десять часов во время перерыва они вместе позавтракали и покурили со слесарями, испытывавшими двери. Сварщик попросил Купшу рассказать ему о семье, а потом, чтобы доставить ему удовольствие, запел трансильванскую песенку, которую выучил в Сибиу, где служил в армии. Как и в прошлый раз, Купша эту песенку не узнал и удивлялся только необычайно тонкому голосу и полному отсутствию слуха у Карамиху. А тот, покраснев от напряжения, продолжал петь, торжествующе поглядывая на Купшу своими маленькими блестящими глазками. Когда сварщик закончил песенку, Купша ничего не сказал, поднялся и отошел в сторону, а слесари громко захлопали дяде Тику, так что тот совершенно смутился от удовольствия. Купша же, повернувшись к ним спиной, презрительно ухмыльнулся, думая о слесарях, которые ничего не смыслили в песнях.
Вдруг один из них, Рафаил, высокий здоровый парень с добродушным лицом, начал насвистывать на пальцах олтянские песни и сырбы с таким мастерством, словно он зажал в кулаке крохотный инструмент. Пораженный, Купша уставился на него и смотрел до тех пор, пока концерт не был окончен. Купша встал и хотел сказать Рафаилу, как он здорово свистит, но, к своему удивлению, заметил, что никто не придает этому значения, словно Рафаил не сделал ничего особенного, а Карамиху, который не мог достать ему до плеча, с заговорщическим и понимающим видом похлопал его по руке, как это делают с застенчивым ребенком, когда хотят подбодрить его. И, как это ни странно, Рафаил, показавший себя настоящим артистом, который мог бы выступать где угодно, в переполненных концертных залах, вдруг что-то забормотал и покраснел от этого жеста Карамиху — человека, которого никто всерьез не принимал и который сам выглядел смешным, особенно когда начинал петь в нос своим скрипучим голосом, словно поп, читающий молитвы в маленькой церквушке в затерянном горном селе перед погруженным в свои думы стариком и тремя старыми девами.
В этот день они работали до пяти часов, чтобы расправиться со штабелями дверей, которые нужно было заварить до следующего дня. После работы Карамиху пригласил Купшу пойти вместе с ним. Он не сказал куда, и Купша решил, что сварщик хочет его угостить где-нибудь в пивной, находящейся неподалеку от завода, и согласился. Карамиху пригласил также еще одного, высокого и робкого на вид рабочего и повел их к себе домой.
Когда Купша узнал, что они идут домой к Карамиху, чтобы познакомиться с его семьей, его презрительное отношение к сварщику только усилилось.
Купша ожидал, что все семейство этого маленького, смешного и беспокойного человечка окажется похожим на него. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Карамиху живет в большой, хорошо обставленной квартире. Но больше всего его поразило, что жена Карамиху и четверо его детей, особенно три старшие дочери, уже взрослые, очень строгие и красивые девушки, не только выглядели людьми, полными сознания собственного достоинства, и этим совершенно не были похожи на Карамиху, но и оказывали ему всеобщее и вполне искреннее уважение. Однако это не поколебало Купшу в его уже сложившемся мнении о сварщике, а только заставило замкнуться в себе, поскольку он считал, что никогда не ошибается.