Шагая по улице рядом с молчаливым Паладе, Купша не переставал удивляться семье сварщика, тому, как развлекались эти люди и с какой необычайной щедростью тратили свою энергию. Вдруг он осознал, что Карамиху обладал какой-то властью, по крайней мере в семье, среди своих, но властью, которая проявляет себя совсем по-другому, не так, как обычно проявляет себя власть, в чем приходилось убеждаться Купше самому и слышать об этом. Среди близких людей Карамиху пользовался авторитетом, он как бы осуществлял органическую связь между всеми ними, но Купша не мог объяснить, в чем состоит его власть и почему она такая прочная. Он чувствовал все это инстинктивно, как единение внутри муравейника, как неопределенное, но весьма раздражающее ощущение жажды. Он никак не сопоставлял манеру поведения Карамиху на заводе и дома, хотя она была одинаковой, но почти физически ощущал, что сварщик вовсе не казался дома смешным человечком, на которого можно было не обращать никакого внимания. Нет, он что-то представлял собой, но что именно — это для Купши было необъяснимо, да он и не ломал над этим голову. Он только недоумевал и в конце концов стал повторять про себя, пожимая плечами: «Ну и ну, все они такие же сумасшедшие, как и он! У всех малость в голове чего-то не хватает!»
Но этот вывод никак не удовлетворял его. Купша продолжал идти вместе с Паладе по широким сухим улицам, еще полным народу, и вроде бы и не думал о том, что видел сегодня вечером, однако все время ощущал какую-то стесненность, и это было связано с Карамиху, характер которого он никак не мог уяснить для себя. В конце концов у Купши застучало в висках и весь он покрылся потом — настолько беспомощным он ощутил себя перед этим неожиданно возникшим барьером, который не могли ему помочь преодолеть ни его опыт, ни прожитая жизнь.
«Какие-то сумасшедшие люди! Сумасшедшие люди!» — повторял он про себя, размахивая руками и беззвучно шевеля губами. Но ни понять целиком, ни выбросить окончательно из головы все виденное он не мог.
Купша медленно шел вдоль трамвайной линии, возвращаясь в свой барак. Перед его глазами возникало лицо Карамиху, словно улыбаясь и поддразнивая: «А ну-ка, взгляни на меня! А ну, поймай, если можешь! Поймай меня, поймай!»
Купша весь обливался потом. Шаги его стали тяжелыми, словно на плечи ему лег какой-то груз, время от времени он шумно вздыхал, так что долговязый и скромный Паладе, шедший рядом с ним, невольно поворачивал голову.
— Чертова жара! Хоть и полночь, а все равно жарко, — произнес Паладе.
— Жарко! — с каким-то облегчением отозвался Купша. — Пятки горят от этого свальту, словно по угольям идешь!
— Правда, правда! — поддакнул Паладе, кивая головой, хотя и не понял, что это за «свальт». — Жарко! — повторил он еще раз, вытирая ладонью шею и лоб.
Купша бросил на него короткий взгляд, тряхнул головой и ничего не добавил, как человек, который сказал все, что хотел сказать.
ГЛАВА VII
— …Тогда-то и началось подлинное сражение, великая битва! Минул год, как они полюбили друг друга и стали добывать хлеб в поте лица своего. После предложения моей матери расширить помещение и установить там крупорушку, которое она сделала скорее в шутку, чем всерьез, отец, который, как я тебе уже говорила, был человеком робким и лишенным собственного мнения, неожиданно стал проявлять к нему настойчивый интерес.
Мать, удивленная, а потом и испуганная, сначала попыталась свести на нет собственную идею, но потом, заметив странное и опасное упорство отца, повела против него борьбу. Она интуитивно чувствовала (и это прекрасно понял Петрашку), что в тот миг, когда ее план осуществится, их уединению придет конец. И романтическая мельница с желтой деревянной обшивкой, засыпные короба, прилепившиеся, как ласточкины гнезда, к низенькому запыленному потолку, серебристый колокольчик, который звенит, когда жернова перемелют текучие, твердые, блестящие зерна, — все это отодвинет на задний план мрачная машина на высоком постаменте, которая в скором времени разрушит и их любовь.
После ночной потрясающей сцены, когда я стала невольной свидетельницей начала их падения и краха, отец как-то забыл о предложении матери приобрести крупорушку Мезинки и расширить помещение. Казалось, что он забыл не только о ее предложении, но и вообще о мельнице. Никто особенно этому не удивился. Это было даже естественно: ведь в течение нескольких лет он не замечал или делал вид, что не замечает, куда и как вкладывался капитал фирмы «Петрашку — Анна Мэнеску», проявляя интерес только к поместью и автомобилю епископа, да порой еще к винам из подвалов епископии… Мать некоторое время еще подозрительно поглядывала на него, но потом совершенно забыла, отдавшись работе на мельнице и своей любви к Петрашку.