«Я думал и о другом… Крупорушка и электромотор не поместятся рядом. Электромотор можно было бы закрепить на некотором расстоянии от пола на какой-нибудь площадке, и тогда…»
«Кто же подал тебе такую идею?» — спросила мать, доказывая этим, что она все время прислушивалась к словам отца, хотя и казалась поглощенной квитанциями.
«Идею с площадкой?» — переспросил отец с детской мягкой улыбкой.
«Вот именно, с площадкой! — отозвалась мать, подчеркивая каждое слово. Ее раздражало то, что он медлит с ответом. — Не был ли ты снова у Рихтера?»
Отец опять улыбнулся, но улыбка как-то мгновенно исчезла с его лица, он, видимо, понял, что ему нужно быть суровым и серьезным. Он откашлялся и приготовился отвечать, но мать, бросив на него короткий презрительный взгляд, снова склонилась над квитанциями. Отец испытующе посмотрел на мать и на Петрашку и, видя, что они заняты своим делом, хотел было уйти, как вдруг Петрашку поднял голову и дружеским тоном обратился к отцу:
«Корнель, я хотел тебе сказать, что мы вовсе не намереваемся расширять мельницу. Дело это очень рискованное, требует больших расходов, а мы едва-едва встали на ноги…»
Петрашку говорил с отцом как с равным, но я чувствовала, что обращается он к нему, как к ребенку, желая как-то сгладить холодность и пренебрежение матери. Меня это страшно задело, как и тогда, когда мать и Петрашку сделали вид, что не расслышали отца. Я испугалась, что отец не заметит того, как Петрашку обращается к нему, и вдруг вскочила и без всякой причины громко засмеялась. Все это, конечно, было нелепо. Петрашку тонко улыбнулся, словно все отлично понял. Впрочем, кто может знать, о чем он думал?
«Что же, — ответил отец, — я ведь не вмешиваюсь в ваши дела. Вы лучше знаете, что вам делать! Сегодня утром я разговорился с Тави Бакэу. Я его встретил в финансовом отделе, он как раз выходил оттуда…» — продолжал отец, переводя разговор на другую тему.
В течение нескольких дней он бродил по двору, заходил на мельницу, молчал, всем улыбался блаженной бессмысленной улыбкой, но, когда кто-нибудь из детей пытался с ним заговорить, он отвечал коротко, мрачно, почти зло. Он держался так отчужденно, что я невольно спрашивала себя, зачем он сюда ходит каждый день.
Как-то утром (это было во время каникул) мне довелось услышать разговор между матерью и Петрашку. Мне показалось, что разговор этот звучит как-то странно. Поскольку и мать и Петрашку были абсолютно спокойны, я решила, что необычность их тона — всего лишь игра моего воображения. Тут же забыв об этом, я вышла во двор где на цементных ступеньках лестницы меня поджидали друзья с соседней улицы. Через час мы перешли играть в передний двор, где находились старые склады, разрушенные деревянные сараи, заваленные самым невероятным хламом. Нас притягивал полумрак этих деревянных пещер, где мы сооружали подземные ходы и тайники. Укрываясь от ровного и яркого дневного света, здесь мы стремились создать для себя таинственный и совершенно обособленный мир. Эти прогнившие склады мы уже знали вдоль и поперек, но воображали, что где-то, в каком-нибудь еще неведомом нам уголке находится что-то совершенно неожиданное, и, хотя мы облазили эти склады сверху донизу много раз и не нашли ничего особенного, наша вера в таинственное оставалась непоколебимой. В этих сараях мы придумывали самые различные игры: то мы пробирались по подземным ходам, проделанным нами, то отсиживались в неприступных башнях. Во время всех этих игр среди полутьмы, рассеченной пыльными полосами света, каждому нашему движению и жесту придавало особую многозначительность существование чего-то чудесного, чего мы еще не нашли, но что обязательно должно было быть в этом скопище ненужного и невообразимого старья.
В тот день, выбравшись из своей крепости, чтобы наполнить водой старое ведро и снова отнести его к себе в засаду, я увидела отца, который разговаривал с незнакомым человеком в шапке и синих полотняных штанах, похожим на мастерового. Отец стоял, прислонившись спиной к одному из трех молодых персиковых деревьев, которые росли во дворе, а мастеровой сидел перед ним на низенькой деревянной скамеечке и что-то чертил палкой на песке. Через некоторое время я снова вышла из сарая и увидела, как они измеряют плотницким метром стену позади мельницы. В этот момент во двор вышел Петрашку, одетый в свой неизменный белый запыленный халат, и все трое стали о чем-то разговаривать. Иногда до меня доносился сдержанный смех Петрашку. У Петрашку, кроме крутого и ясного лба, о котором я уже упоминала, примечательными были необычайно красивые руки, руки католического прелата, как говорила я про себя, за которыми он ухаживал с особой тщательностью. Когда ему приходилось служить в соборе, в котором служил и епископ, он держал их перед собой, словно драгоценные предметы, сделанные из хрупкого, тонкого материала.