Через некоторое время я вошла в дом. Мастерового уже не было, а мать, отец и Петрашку вели какой-то необычный спор. Я сразу же поняла: они обсуждают что-то важное.
Мельница уже проработала часа два, и теперь Петрашку остановил ее до вечера, дожидаясь новых клиентов.
«Жалко, дорогая моя, — говорил отец, обращаясь к матери и улыбаясь своей блаженной улыбкой, — очень и очень жалко времени, которое вы теряете. Все расходы, чтобы разрушить и перенести стену…»
«А кто тебе сказал, что мы теряем здесь время?» — прервала его мать. Она резко подняла голову, и глаза ее гордо заблестели.
Петрашку стоял, прислонившись к засыпному коробу. Он медленно повернулся к матери и чуть заметно поклонился ей. Она сразу же поняла и резко изменила свой тон, тихо засмеялась, посмотрела на отца ласково и благосклонно, словно только что заметила, что он стоит возле нее. Она смеялась почти беззвучно и смотрела на него так, будто видела в нем и что-то смешное и что-то трогательное.
«Хорошо, Корнель, — произнесла она мягко. — Именно ты затеваешь здесь всяческие перемены, именно ты, человек вовсе не деловой, который в течение многих лет даже слышать не хотел…»
«Я тебя не понимаю, — прервал ее отец. Улыбка не сходила с его лица, и он словно бы извинялся за то, что вступает в спор и смеет противоречить матери. — Ведь это было твое предложение, идея принадлежит одной тебе. С другой стороны, — тут он повернулся к Петрашку и испытующе посмотрел на обоих, — я вижу, что вы оба смеетесь над моей неопытностью, неумением. Но я убежден, что, как только вы мне докажете, что вы правы, как только я примирюсь с мыслью, что самое лучшее — это оставить здесь все так, как оно есть сейчас, вы немедленно все измените…» — И отец снова пристально посмотрел на мать и Петрашку.
Те удивленно переглянулись, потом мать передернула плечами, как бы не соглашаясь с ним. Она не могла скрыть изумления по поводу совершенно неожиданного интереса, который мой отец стал проявлять к мельнице, того, как прочно засело в его голове то предложение, которое она сделала шутя, не отдавая себе отчета. Этот спор продолжался еще около часа, превратившись под конец в довольно грубую перебранку. Если мать была поражена настойчивостью и необъяснимым упорством отца, желавшего во что бы то ни стало осуществить проект расширения мельницы, то и отец в свою очередь недоумевал, почему жена отвергает свой собственный проект, тем более что он вполне осуществим. Отцу было непонятно сопротивление, которое он встречал со стороны матери и Петрашку. Петрашку почти ничего не говорил, но в этом споре он был явно на стороне матери. С присущим ему тактом он только бросал короткие взгляды, делал какие-то жесты руками, слегка покачивал головой, холодно и сдержанно улыбался. Но отцу казалось, что в этом споре Петрашку придерживается нейтралитета. Его обманывало молчание и неподвижная фигура Петрашку, и он часто обращался к нему как к свидетелю или даже посреднику. Время от времени холодные, презрительные и даже грубые ответы матери перемежались улыбками, несколько раз она даже принималась хохотать — настолько странной, смешной и бессмысленной казалась ей эта неожиданная новая позиция, занятая моим отцом. Ее смех был таким звонким и непосредственным, что мне тоже хотелось смеяться, но я только отворачивалась, чтобы взрослые не заметили, что я слежу за их разговором. (Все это время я сидела, скорчившись на мешке с мукой и уткнувшись носом в книгу. Эта моя поза была настолько привычной для всех, что меня просто не замечали.) Даже Петрашку иногда смеялся, поддавшись, как и я, этому чистому смеху, и только отец не смеялся и с удивлением посматривал на них, храня блаженную улыбку. У меня, да и у матери с Петрашку, как я думаю, было такое впечатление, что этим бесконечным удивлением он продолжал защищать свою точку зрения. И это было весьма вероятно, потому что отец не мог понять, что значит для тех двоих эта мельница, обеспечивающая им уединение и скрытность. Если бы был осуществлен выдвинутый весьма опрометчиво проект моей матери, не предусмотревшей всех его последствий, если бы помещение мельницы было расширено и установлена крупорушка Мезинки, пропускная способность мельницы увеличилась бы в несколько раз, моей матери и Петрашку стало бы невозможно справляться вдвоем, понадобилась бы помощь. Если бы возросли значение и возможности их предприятия, то они сами лишились бы полной самостоятельности, их союз потерял бы свою силу. Странно, что именно этот главный аргумент и не приходил в голову моему отцу, который, возможно, поняв это, отказался бы защищать деловой проект, столь не соответствующий его бездеятельной натуре. Возможно.