Моя мать и Петрашку не стали спорить с викарием, поскольку давно и хорошо были знакомы с ним и не могли не знать, какой он хитрый и упрямый. Тогда мать возобновила разговоры на эту тему с отцом. Неделю назад им удалось убедить отца переменить позицию, но когда они вновь вернулись к этому вопросу, то отец оказался в полной боевой форме и готов был опять защищать проект, словно и не признал себя однажды побежденным. Эта странная ожесточенность отца вывела мать из себя. Она пришла в неописуемую ярость, видя, как все запутывается из-за человека, которого, как она думала, совершенно подчинила себе, которого она знала как свои пять пальцев.
Почему же все-таки боролись моя мать и Петрашку? Нет, они вовсе не ошибались, их инстинкт заставил их сопротивляться.
Разговор с отцом был хотя и коротким, но очень жарким. В конце концов отец опять был сломлен, но на сей раз ценою правды: мать призналась ему в том, что он знал и так, то есть в любви к Петрашку, и раскрыла подлинную основу их экономического содружества. Унижение перед ним — это было большой жертвой со стороны матери. А это действительно было унижением, потому что она сохраняла свое счастье только благодаря снисходительности и милосердию человека, которого считала ограниченным и достойным презрения. После этого она повела наступление на епископа, но уже совершенно иным способом. Сначала у нее были более выгодные позиции, потому что епископ заявил, что его интересы полностью совпадают с ее интересами и, если она по каким-либо причинам, в сущность которых он вникать не желает, хочет, чтобы все осталось так, как было, он ничего не будет предпринимать против нее.
Наступил довольно спокойный период, который моя мать и Петрашку лихорадочно и жадно стремились использовать. Хотя на мельнице в это время дел было не так уж много (все это происходило в начале лета сорок седьмого года, почти три года спустя после отъезда Пенеску), поскольку запасы у людей подошли к концу и все ждали нового урожая, мать и Петрашку с раннего утра отправлялись на мельницу и возвращались поздно ночью. Мать, которая всегда держала двух кухарок, начала даже сама готовить на мельнице, и мы все были счастливы сесть за стол в бывшей мастерской Рихтера, служившей теперь и кухней. Правда, еда здесь была простой и невкусной, не то что за богатым столом в епископии, но мы предпочитали эту пищу. Мы все составляли одну компанию и так глубоко погрузились в новую жизнь, что только она и представлялась нам вполне естественной и реальной, а то, что было подлинной действительностью, мало-помалу отошло куда-то в сторону, превратилось в мираж. Нужно сказать, что после того разговора, когда моя мать высказала отцу всю жестокую правду, он не переступал порога мельницы. Отец снова впал в угрюмую молчаливость и с преувеличенным рвением занялся машиной и епископальным поместьем, находившимся километрах в пятнадцати от города, где он пропадал по два, по три дня каждую неделю. Мы его почти совсем забыли. Я хорошо помню, что, когда мы встречались с ним, у меня было такое впечатление, будто я вижу совершенно постороннего человека. Я не испытывала к нему даже жалости, потому что слишком хорошо еще помнила его грубую пощечину. Мои чувства подкрепляло и всеобщее пренебрежительное отношение, особенно со стороны матери и Петрашку, купивших спокойствие ценою унижения перед ним, что оскорбляло нас всех, потому что нет ничего более унизительного, как быть обязанным благородству человека, который, по общему мнению, лишен характера. Тебе может показаться, что я была слишком сурова к родному отцу, но дело заключалось в том, что и меня вовлекли в ту борьбу, которая с каждым днем становилась все более открытой и беспощадной.