Все это длилось недель пять.
Во время каникул я привыкла вставать очень рано, часов около шести, брать с собой ковер и книгу и отправляться в парк. Здесь в укромном уголке находилась забытая беседка, вся заросшая плющом, где стояло несколько плетеных стульев, столик и узенький проваленный диванчик. Летом, по утрам, я пробиралась сюда и спала еще часов до девяти, потом, растянувшись на траве возле беседки, начинала читать. Однажды утром, это было в середине августа, я проснулась в беседке довольно поздно. Взяв коврик, я расстелила его позади беседки среди старых и молодых елей. Было очень жарко, насекомые жужжали и стрекотали в траве и в воздухе, и я опять заснула. Я проснулась около полудня. После этого третьего сна я чувствовала себя расслабленной, даже усталой. Придя в себя, я услышала звонкий и громкий голос матери, который звал меня:
«Франчиска!»
Я ответила и получила приказание принести ее работу, лежавшую в ящике ночного столика. Я отправилась в дом, а мать растянулась на моем коврике, желая полежать рядом со мною, чего до сих пор она не делала никогда. Как и все дети, увлекающиеся приключенческой литературой, я любила облекать таинственностью каждое даже самое обыкновенное движение, потому-то я очень редко ходила по главной аллее. Я побежала не прямо к выходу из парка, а свернула налево по высокой траве в тень густых елей, как вдруг заметила Пенеску, который буквально вслед за матерью следовал к беседке. Увидев его, я остановилась и стала осторожно следить за ним. Я хотела испугать его, выскочив у него за спиной, и выбирала удобный момент. Но в это время он успел скрыться за беседку. Несколько секунд я была в нерешительности, потом услышала голос матери, ее отрывистый смех, потом опять ее голос. Пенеску я не слышала, и поскольку последнее время очень редко видела его, я осталась на месте. Я была влюблена в Пенеску. Меня увлекла окружавшая его атмосфера, обещавшая какой-то иной, высший мир, который, хотя и был предназначен только для меня, однако перепадал мне весьма скудными порциями. Чувство, которое я испытывала, было довольно банальным, но представление, составленное мною об этом человеке, совершенно необычным. Хотя мне исполнилось всего двенадцать лет, я единственная во всем доме, а может быть, и во всем городе, ценила необыкновенную подвижность его ума, его «дьявольский ум», как говорила я тогда. В нашем городе, в окружении епископа было достаточно умных людей, докторов, окончивших иностранные университеты, но в лице Пенеску я встретила впервые нечто вроде «ума в себе», который существует словно ослепительное пламя, вырывающееся неведомо откуда. Пенеску был на удивление мало образован, но несколько раз я присутствовала при его разговорах с викарием епископа и была поражена тем, как Пенеску выходил победителем из споров о таких произведениях, которых он не читал. Он выжидал, когда его противник сформулирует основные мысли той или иной книги, которые защищает, а потом с необычайной амбицией, присущей ему, начинал выявлять противоречия, существующие между этими идеями, и делал это столь наглядно, что рушилась вся аргументация его собеседника. В спорах, носивших общий характер, ему было еще легче, так как и здесь его метод оставался прежним.
Пенеску никогда не высказывал своих мыслей, он всегда выслушивал мысли противника, а потом, пользуясь хорошо обоснованным логическим построением, обнаруживал в них неожиданные, но истинные противоречия, чем просто-напросто сбивал с толку. Для него это была только игра, поскольку он ничего не опровергал и ничего не утверждал. Он только играл, и порою весьма блестяще, точно так же, как он это делал и с собственной жизнью и с людьми, зависевшими от него. У него была непреодолимая страсть к игре, к тому, чтобы испытывать свои силы. Он обладал врожденным умом, и обычно противники были слабее его, как, например, в случае с Марией, и тогда он ради интереса помогал противнику, с тем чтобы его труднее было одолеть. В игре, которую он вел, самым блестящим ходом был тот, когда он, чувствуя себя побежденным, покидал поле боя, прежде чем ему наносили последний удар. И в подобных случаях происходило нечто странное: хотя он отступал побежденным, униженным, победитель после непродолжительного торжества сам падал на землю, не выдерживая необычайных усилий, затраченных им для достижения победы. Я бы изобразила его в виде Люцифера, ангела зла, который в момент своего низвержения в хаос поворачивает голову и пристально смотрит на изгоняющий его архангелов, которые по мере его исчезновения теряют то высочайшее равновесие, которое он придавал упорной борьбе, и сами тонут в огненном море, хотя и продолжают еще замахиваться на Люцифера мечами.