«Вы будете моей, — отчетливо произнес он. — Вы будете моей!»
«Как?!» — послышался приглушенный крик матери, видимо, ее удивление превозмогло ее страх.
«Вы будете моей, — повторил он, — будете моей собственностью! Почему вы молчите? — прозвучал его вопрос через некоторое время. — Почему вы так краснеете, почему так испуганно смотрите на меня? Вам кажется ужасным, несправедливым все, что я говорю?»
Теперь голос его звучал ласково, и мать, обманутая этой лаской, негромко заговорила:
«Хорошо-хорошо, но наша красивая, чистая дружба, ваш благородный отказ…»
«Вы думали, что я отказался от своих желаний после того случая? Но ведь вы замечали, не правда ли, мои тайные взгляды, жадные, ненасытные, которые вовсе не соответствовали тому, как благородно и незаинтересованно я вел себя на протяжении довольно долгого времени, когда мы находились в дружеских отношениях?.. Вы должны были заметить некоторые мои жесты, выдававшие мое желание, некоторые фразы или обрывки фраз, которые я быстро хотел замять, боясь обнаружить то, что должно быть тайным. Разве всего этого вы не замечали?»
«Действительно, все это я замечала, — ответила мать, и голос ее неожиданно оживился, — я замечала и эти недомолвки и ваши попытки поднять в моих глазах цену нашей дружбе, что свидетельствовало о вашем большом благородстве, которое теперь вы так безуспешно пытаетесь…»
«Замолчите! — оборвал он ее. — Это все вздор. С того самого дня, когда я высказал вам свое желание, я от него не отказывался ни на минуту! Я не только не отказался, — в его голосе зазвучало раздражение, — но мое желание, моя воля возрастали тем больше, чем тщательнее я вынужден был их скрывать, потому что они не были подавлены. Тогда я стал вашим другом, я придумал эту красивую дружбу не из уважения к вашей личности, а из уважения к своему желанию. Ради того, чтобы вы сильнее уверовали в эту лживую дружбу, я позволял себе время от времени предательские жесты, алчные взгляды исподтишка. Но я их быстро заглушал, чтобы придать естественность игре, чтобы вы сами стремились уловить эти жадные тайные взгляды, потому что они-то и придавали абсолютную доподлинность иллюзии, что якобы я отказался от посягательств на вас. Поверив в то, что я побежден, вы перестали защищаться, вполне понятно, не сразу, и с каждым днем стали приближаться ко мне, подстегиваемые мыслью о моем благородном отказе. Весь этот механизм чрезвычайно прост и естествен: отказав мне в любви, вы должны были предложить мне дружбу, хотя бы формальную, которую, как вы думали, я не приму. Но я, к вашему удивлению, принял, и тогда вы, будучи великодушной, решили, что меня нужно вознаградить, и одарили меня подлинной, глубокой, безграничной дружбой. Отныне мое поведение должно было быть очень простым: мне нужно было только разыгрывать дружбу, не забывая, однако, о тайных взглядах, о различных быстро подавляемых жестах, мне нужно было только разукрашивать, разнообразить, все время придумывать для вас великую дружбу, ваше же поведение становилось таким, каким желал я. С каждым часом вы все больше приближались ко мне, раскрывались передо мной, бросали одно за другим все ваше оружие, и вот в один прекрасный день предстали передо мной божественно обнаженной и безоружной. Вы предложили мне себя в качестве друга, как друг вы бросили оружие, но я не принимаю вас как друга, я беру вас как любимое существо. Я делаю, что хочу, я очень силен, я знаю цветы жизни, умею их рвать и могу ими владеть. Это и есть расплата за адскую жизнь, которую я веду. Право брать то, что я хочу взять, дано мне во искупление врожденного проклятия быть сверходаренным и ясновидящим в этом лживом и абсурдном мире. Я вместо всех вас переживаю кошмар этого мира, я мучаюсь за миллионы глупцов страданиями этого ада, через который вы идете с глупой и бесчувственной улыбкой, я плачу за всех вас, моя кровь течет рекою во искупление не только моей незначительной жизни, но и ваших жизней, жизней тысяч, миллионов бесчувственных, недостойных людей, глупцов и скотов…»
Здесь пронзительный крик Пенеску достиг такой силы, что не мог не сорваться, и все вдруг закончилось неожиданным приступом смеха. И этот хохот тоже разросся до того, что я услышала, как Пенеску упал в траву к ногам моей матери, и тело его корчилось в каких-то нечеловеческих конвульсиях, словно вокруг него стояли черные и мрачные монахи инквизиции и неподвижными каменными взглядами смотрели на него. И эти взгляды были настолько пристальными и тяжелыми, такими нечеловечески пристальными и тяжелыми, что, казалось, держали в огромных железных клещах тело лежащего на земле человека и медленно разрывали его на части, столь медленно и спокойно, что каждый мускул его тела отрывался, словно лепесток какого-то цветка, а каждый даже самый маленький нерв взрывался, словно падающая звезда.