Простояв на набережной с полчаса, Килиан вернулся к дому, где жила Франчиска. Одно из трех окон, выходивших на улицу, было распахнуто. Поднявшись по ступенькам, он увидел, что и дверь с мутными стеклами тоже открыта. Франчиска была дома, и Килиан после положенных вежливых фраз пригласил ее пойти прогуляться. Не прошло и пятнадцати минут, как они уже спускались по улице Логофета Тэуту. Почти незаметно дошли они до набережной, потом до моста Подул Извор и попали в парк Чишмиджиу. Но сухая симметрия пересекавшихся аллей, множество всякого народа на длинных скамьях и на асфальтированных дорожках не понравились им. Молодежь, громко шлепая, веслами, гоняла тяжелые лодки по маленькому пруду, тщательно одетые старички читали старинные, неведомо кем написанные книги в толстых переплетах; со скучающим видом гуляли по аллеям солдаты; красивые женщины в скромных платьях сопровождали очень старых или очень толстых мужей; стайками ходили девушки, скорее всего текстильщицы или швеи, утомительно шумные, одетые по последней моде в кричащие платья, но из дешевой материи. На отдаленных скамейках, где был уголок для детей, матери вязали цветные свитера, переговариваясь между собою какими-то безликими, тихими голосами. Среди них, как и всегда, сидело несколько одиноких женщин, достигших великого перелома в возрасте — сорока лет. Какой-то смутный инстинкт тянул их к матерям или нянькам, которые наблюдали за детьми, заставляя целыми часами сидеть на скамейках в этом уголке парка. С хмурыми лицами, напудренными щеками, потухшими глазами, в которых изредка проблескивало что-то животное, смотрящими испуганно и упорно куда-то внутрь, они были похожи на тех птиц, которые каждую осень, по каким-то причинам отбившись от стаи, остаются зимовать, как искупительная жертва для тысяч других птиц, улетающих на юг. Одинокие и одичавшие от страха, нахохлившиеся и ослепшие, ждут они неведомого времени года, которое должно принести им гибель.
— Какая здесь сутолока, — заметила Франчиска. — Все эти люди словно вырвались из какого-то зала, из горящего здания. Это какой-то животный коллективный страх остаться без воздуха, без травы и солнца.
Килиан равнодушно смотрел себе под ноги и, когда она взглянула на него, ожидая, что он ответит, проговорил:
— Почему ты замолчала? Продолжай, я слушаю тебя.
— Ты слушаешь меня, но снисходительно, не так ли? — заметила Франчиска. — Ты усмехаешься про себя и улыбаешься ласковой умной улыбкой, настолько умной, чтобы скрыть свой ум…
— Почему? — спокойно ответил он. — Ты более образованна, чем я. Ты и выражаешься более свободно. Кроме того, ты честный человек.
— Откуда ты знаешь? — быстро, даже резко спросила она.
— Потому что ты работаешь, — неторопливо ответил Килиан, с трудом удерживаясь от улыбки. — И самое главное, работаешь здесь, на заводе, хотя и жила в другом городе.
— Может, у меня дома нечего есть, и тогда в этом нет никакой честности.
— Не верю, — коротко ответил он.
Франчиска была в простом зеленоватом платье. Ее длинные волосы, которые она не привыкла собирать в прическу, падали почти до плеч. Ее стройная, очень пропорциональная фигура в непрерывном, еле уловимом движении привлекала внимание. Килиан же был низкого роста, плотный. На нем были широкие парусиновые брюки и белая рубашка с большими карманами на груди, которые топорщились от каких-то бумажек и пачки с сигаретами. По сравнению с его тяжеловатой походкой все движения ее казались нереальными, словно в легком сне какая-то невидимая сила деликатно направляла ее вперед, а она лишь переступала ногами, чтобы придать этой силе грациозную форму. Эта близость, дружба с Килианом все время заставляли ее ощущать какую-то скованность, которую она никак не могла преодолеть. Сколько раз она чувствовала огромное желание повернуться и убежать от него. Тогда она иронически поглядывала на него, чувствуя взгляды проходивших мимо людей, которые с неприкрытым восхищением рассматривали ее, а потом провожали глазами, становилась вдруг невежливой, даже грубой.