Килиан грузно повернулся и взглянул на мужчину в халате, стоявшего, уперев руки в бока, который не сказал больше ничего, но посмотрел на него таким добродушным, открытым взглядом, что Килиан покраснел, апатия и усталость его разом исчезли и он невольно рассмеялся.
— Приходи ко мне деньков через десять… — пригласил Кирьяческу и, помахав ему рукой, двинулся в сопровождении инженеров.
Килиан не пошел через цех, а торопливо зашагал налево, в сторону механического цеха. Только придя туда, он вспомнил о Купше и растерянно огляделся вокруг. Из первого же кабинета он позвонил в кассу, чтобы Купше подождали выдавать деньги. Но ему ответили, что он только что был, получил расчет и ушел.
Позади столовой было несколько бараков. В одном из них находилось общежитие сезонников. Барак был разделен на три большие спальни с деревянными двухъярусными нарами. Каждая спальня вмещала человек восемьдесят-сто. Часов около семи вечера в барак вошел Килиан. Он разыскивал Купшу, но прежде чем успел спросить кого-нибудь о нем, он услышал хохот и крики, доносившиеся через открытую дверь одной из спален, куда устремлялись люди из других помещений, привлеченные бурным весельем. Килиан пошел вслед за ними и, не замеченный никем, оказался в спальне; впрочем, здесь мало кто знал его в лицо.
На нарах кто спал, кто просто лежал, несколько человек играли в карты, кое-кто сидел полураздетый и босиком, латая одежду. В глубине помещения, около стены собралась группа рабочих, к которым прибавлялись все новые и новые, не давая возможности рассмотреть, что там происходит. Слышны были только губная гармошка, наигрывавшая нечто вроде сырбы, тяжелый топот ботинок, прерывистый хохот и выкрики. Время от времени доносился низкий, хриплый голос, произносивший что-то, после чего раздавались взрывы смеха, насмешливые замечания и крики. Килиан взобрался на пустые нары и оттуда увидел, что происходит возле стены. Белокурый паренек лет шестнадцати, с гладко зачесанными волосами играл на губной гармошке, которую совсем не было видно в его огромной ладони. Его непомерно большие руки контрастировали с его нежным, почти женским, правильным овалом лица. Под резкие звуки гармоники плясал цыган лет тридцати, очень сутулый, почти горбатый, с большой головой и резкими чертами лица, одетый только в рубаху и подштанники. Он-то и вызывал смех зрителей, исполняя подобие цыганского танца, который сопровождал частушками, выкрикивая их низким хриплым голосом, и недвусмысленными жестами. Цыган легко вертелся волчком, отбивая дробь каблуками старых стоптанных ботинок с развязанными шнурками, которые болтались вокруг ног. Он то шел вправо, то влево, часто приседая и плавно изгибая руки, поднятые над головой. Это был какой-то неописуемый танец, смесь румынского жока, импровизации и подлинной цыганской пляски. Но зрители собрались вовсе не для того, чтобы полюбоваться танцем, а ради того, чтобы посмеяться над цыганом. Цыган и сам прекрасно понимал это и старался воспроизводить такие телодвижения, чтобы вызвать больше смеха и шуток. Когда он танцевал, например, сырбу, то сознательно огрублял все движения, искажал их, шаркал еле державшимися на ногах ботинками или потешно пристукивал каблуками, улыбаясь во весь рот, обнажая мясистые десны с широкими желтыми зубами. Когда ему нужно было отдохнуть, движения его становились плавными, и он начинал импровизировать или же просто останавливался и просил сменить мелодию, бросал кому-нибудь из зрителей реплику или занимал сигарету. Потом вдруг переходил на цыганский танец с резкими быстрыми движениями, и тогда вся эта шумная насмешливая толпа начинала раскачиваться вместе с ним. Цыган ощущал свою власть над людьми, которую он приобретал на несколько мгновений, но сам, словно пугаясь этой власти, вдруг останавливался и низким голосом выкрикивал грубые стишки, сопровождая их жестами, которые сплошь да рядом не имели никакой связи с их содержанием. Вот тут-то люди и взрывались дикими выкриками, солеными шутками. Зрители, освободившись от магической непонятной власти, овладевавшей ими, на какое-то мгновение разражались отрывистым хохотом, тоже начинали плясать, сотрясая пол ботинками и шлепая по доскам широкими потными ступнями. Они молотили кулаками, толкали друг друга, даже цыгана хватали за рубаху, побуждая его плясать еще и еще, они кричали ему все, что взбредет в голову, хлопали по спине широкими, заскорузлыми ладонями и дружески улыбались.
Худой, костлявый и сутулый цыган с большой головой, которую, словно черный грубый нимб, окружала жесткая шевелюра, стоял посреди толпы и виновато улыбался, показывая желтые зубы. Он попросил сигарету. Ему поднесли даже стаканчик, и он снова пустился в пляс, потешая этих простодушных и грубых людей, счастливый тем, что хоть таким образом может привлечь к себе внимание. Спустя полчаса цыган все еще плясал, а парень играл на губной гармошке, но люди, уже пресыщенные зрелищем, расходились. Наконец осталось всего несколько человек, да и те смотрели с полным равнодушием. Вдруг один из рабочих, который лежал, скрючившись на нарах, громко, на весь барак, обругал цыгана и приказал ему убираться вон. Цыган перестал плясать, но некоторое время еще было слышно, как он хриплым голосом отшучивался от насмешек рабочих. Парень с гармошкой уселся на свою кровать и, взяв несколько нот, тихо и задумчиво заиграл длинную и печальную мелодию.