— Ты что, итальянец? — спросил Килиан долговязого, который покуривал, лежа на спине и стараясь не подавать вида, будто его трогает, что там про него говорят.
— Я румын из Рымнику-Вылча, — ответил тот. — Отец мой приехал из Италии и женился на румынке.
— Отец у него итальянец, мать — румынка из Рымнику-Вылча, а из него вышел цыган! — раздался невозмутимый голос снизу. — Ну, к какой стране ты теперь принадлежишь? Нужно сначала прожить двадцать лет в Бухаресте, чтобы стать румынским гражданином, и только после этого… — Тут он умолк, может, потому, что итальянец не обращал никакого внимания на его слова.
Килиан уже хотел было спрыгнуть вниз и уйти, как вдруг из тесного коридорчика послышалась какая-то перепалка. Особенно выделялись два голоса: один высокий, металлический, другой глухой, показавшийся Килиану знакомым. Потом этот шум так же внезапно прекратился, как и возник, и в спальню ввалился цыган. Не успел он перешагнуть порог, как раздался его бас, который и запомнился Килиану.
— Ишь ты, — заговорил он, мрачно и одновременно испуганно оглядываясь на кого-то, — нашелся еще один такой, придирается! Будто во всем бараке только я и есть, чтобы в твою паршивую сумку лазить! Да отдай ты мне ее задаром, да еще премию вместе с ней — и то не возьму!
Наступила тишина, потом послышался тяжелый топот ботинок и в спальню вошел парень лет двадцати пяти, косая сажень в плечах. Его лоснящееся лицо невольно внушало отвращение. Держа руки в карманах и поводя плечами, он подошел к цыгану с небрежной наглой улыбкой. Схватил его за шиворот и, дернув, оторвал воротник от старенького, заношенного пиджака.
— Вот тебе, пирог капустный! — с презрением сказал парень и как-то удивленно посмотрел на то место, где был воротник.
В дверях стояли еще три каких-то типа и с ленивым любопытством смотрели на происходящее.
— Чего хватаешься за пиджак, ты? Вот я оторву тебе воротник… — защищался цыган, со страхом поглядывая на парня. Сзади кто-то засмеялся — такое угрожающее и в то же время растерянное было у него лицо.
— Эх ты, цыган, пирог капустный! — приговаривал парень, все так же лениво и нагло улыбаясь и меряя его взглядом с головы до ног. Неожиданно он толкнул цыгана и подставил ему ногу. Тот пошатнулся и упал бы, если бы не стена, на которую он налетел. Парень громко расхохотался, засмеялись и те, что стояли в дверях.
— Иди, иди отсюда! — яростно прошипел цыган. — У нас с тобой никаких дел нету…
— У тебя со мной нет, — проговорил парень, опираясь рукой о стену и наклоняясь над цыганом, которому некуда было деваться. — А вот у меня с тобой есть! Уж больно, мне нравятся твои зубы, ну словно… — И тут он завернул такое грубое цветистое ругательство, что рабочие, лежавшие на нарах, рассмеялись.
Парень не обернулся. Он смотрел на цыгана внимательно и даже с состраданием, как на свою жертву, на которой ему предстояло выместить жестокую скуку. Тихо, почти неслышно смеясь, парень протянул руку и медленно, даже с какой-то нежностью, погладил обветшавший пиджачок цыгана.
— Ну и пиджак же у тебя, цыган, черт побери. И где ты его украл? А ну, скажи…
— Иди отсюда! — в бешенстве закричал цыган, отстраняясь от парня со страхом, внутренне весь напрягшись, ожидая удара. За спиной его раздался смех.
Кое-кто из рабочих, отдыхавших на нарах, повернувшись набок, с любопытством наблюдал за этой сценой, громко комментируя ее или притворно журя парня, но тот, наглый, уверенный в своей силе и чувствующий себя хозяином положения, даже не оборачивался в их сторону. Долговязый, сосед Купши, тихо слез с нар и, уперев руки в бока, с интересом смотрел на происходящее. Он переводил взгляд с цыгана на парня, с парня на цыгана. Парень ребром ладони стукнул цыгана по затылку. И в этот момент долговязый с такой силой ударил парня ногой в зад, что тот перегнулся пополам. Тут же выпрямившись, он бросил на долговязого яростный и вместе с тем оторопелый взгляд, а итальянец, равнодушно посмотрев на него, повернулся и, захохотав, пошел к своим нарам.
— Какого черта, дядя Тити, — начал вопить разъяренный парень, — какого черта ты меня ударил? Чего ты лезешь?
Он сделал несколько шагов вслед за долговязым, не зная, ударить ли его или ограничиться только бранью, потому что итальянец имел славу большого драчуна. Долговязый остановился возле нар, посмотрел на парня и весьма доброжелательно, в качестве дружеского совета проговорил:
— Иди отсюда! Оставь цыгана в покое, ты не умеешь, чего он умеет!
Закинув ногу на нары, он с необыкновенной легкостью поднял свое тело наверх и оказался на постели.