— Да разве это вино? — возмутился Петре, не меняя хмурого выражения лица.
— Зачем ты его пил, раз оно тебе не нравилось?
— Пил, потому что он поставил его мне, чтобы пить!
— А у Кирьяческу ты уже был? — немного помолчав, снова спросил Килиан.
Петре ничего не ответил, продолжая работать.
— Разве я не говорил тебе, чтобы сегодня утром ты сходил к нему; ведь он уже третий раз тебя ожидает… Сегодня утром у него специально по этому делу был Паладе со сменным инженером, образина ты этакая! — недовольно пробурчал Килиан.
— Я пойду в четыре часа, — тихо ответил Петре и, подняв глаза, улыбнулся так тепло и простодушно, что Килиан не удержался и улыбнулся в ответ. Потом, словно эта улыбка вывела его из себя, он пнул трубу, лежавшую на полу, повернулся и молча зашагал прочь.
Петре остановил станок, выпрямился, достал из шкафчика с инструментом тряпку и принялся тщательно вытирать руки, глядя вслед Килиану все с той же ласковой теплой улыбкой. Вынув из ящика резец, он несколько секунд внимательно и задумчиво разглядывал его, потом направился к дверям, где стояло точило. Он наточил резец на тонком сером камне, заправил его в станок, а вокруг его рта все еще играла ласковая снисходительная улыбка, словно кружочек света, отразившийся на зыбкой водной поверхности и незаметно принявший овальную форму.
Спустя полчаса Килиан и Купша ходили уже по другому цеху. Килиан неторопливо шагал между станками, задумчиво обходил какие-то огромные части машин. Его сопровождал председатель профкома, мужчина лет пятидесяти, с крючковатым носом, по фамилии Джамбашу. Купша тоже попытался напустить на себя равнодушие, но никак не мог удержаться, чтобы не раскрывать рта при виде громадных машин и станков, около которых лежали колоссальные детали: огромные фланцы, зубчатые колеса диаметром в несколько метров, толстенные рельсы. Килиан и Джамбашу остановились возле рыжего слесаря, который на горизонтальном станке обрабатывал коленчатый вал. Все трое начали разговор о приближающихся перевыборах профкома (слесарь был секретарем профгруппы), потом заговорили об учебе. Джамбашу стал рассказывать о каком-то Мюллере, электромонтере из обслуживающей бригады, молодом парне лет девятнадцати, который несколько раз убегал с занятий в вечерней школе, чтобы вернуться в мастерскую.
— Мюллер в бригаде обслуживания отвечает за автоматы, — рассказывал Джамбашу. Слесарь между тем выключил станок, а Килиан носком ботинка пытался поставить и уравновесить железный брус, изогнутый в дугу, который валялся у него под ногами. — Этот Мюллер, видишь, какое дело, регулирует автоматические реле у мотора, который теперь пошел на испытания…
— Знаешь что, — прервал его Килиан, не сводя глаз с бруска, — сегодня Кирьяческу подписал списки на премирование этих автоматчиков. Там два списка: по одному премии за счет экономии в результате внедрения проекта, а по другому, так как денег не хватило, из директорского фонда. Ты пойди в бухгалтерию и посмотри списки, как бы чего там не напутали. Во всяком случае премии из директорского фонда будут выплачивать раньше…
— Я пойду, — сказал Джамбашу. — Только погоди, вот в чем дело: этот Мюллер, небольшой такой парнишка, рыхловатый немного, у него на виске и на ухе красное пятно, да вы его должны знать, товарищ Килиан…
Килиан пожал плечами и, глядя на носок ботинка, спросил:
— Ну и что с ним?
— Так вот, — снова заговорил Джамбашу, оживленно и бесполезно размахивая руками, — парень этот работал на стенде, где испытывался дизель, а после обеда, это было три дня подряд, ему в три часа нужно было идти в школу. А на этом стенде регулировки сам черт ногу сломит: тысяча всяких проводов, это мне сам парень объяснял, и нужно несколько часов, чтобы разобраться, как они там соединяются и подключаются. Он начал возиться с половины восьмого и только к десяти часам, сто раз перепробовав все контакты, разобрался что к чему и смог уже по-настоящему приступить к работе. А раз дизель обязательно нужно было позавчера поставить на испытание, то парень все три дня работал до поздней ночи, а со вторника на среду и вовсе не уходил с завода. А про школу, понятно, даже и не вспоминал. Он мне объяснил (знаете, какая это интересная штука!), что всю эту электрическую схему со всеми контактами и соединениями держит он в голове, а стоит ему отойти от нее на час, на два, как она выветривается. Так вот, чтобы эта схема не выветривалась у него из головы, он только добежит до столовой, пообедает и снова за работу. После этого, да еще после целой ночи, когда все они просидели около мотора, станок смогли позавчера поставить на испытание. А те, из школы, засчитали ему прогул без уважительной причины, а раз он прогулял три дня, то его вызвали на проработку в организацию УТМ за плохую дисциплину. Вчера вечером было у них это собрание, я там не был, но товарищ Думитру, который случайно подошел к самому концу, рассказывал мне, что Мюллера этого критиковали и Мюллер должен был встать, выступить с самокритикой и взять обязательство исправить свое поведение… Ну, что вы скажете?