Разве эта чета не напоминала всем о романтических увлечениях юности? Среди общей неразберихи, экономического хаоса, морального разложения, извращения понятий истины и любви — разве не являлись они каким-то неожиданным островком? Разве не были они действительно примером мужественной любви, вернее сказать, того особого вида патриархальных отношений, похожих на фата-моргану, которая своею нереальностью манит даже порочных людей, вставая перед их глазами подобно притягательным воспоминаниям детства?
После семи-восьми месяцев упорного труда дела на поповской мельнице пошли так хорошо, что было принято решение сломать одну перегородку и расширить помещение, зацементировать пол и сменить оборудование. Это предложение исходило от моей матери, которая высказала его почти в шутку как-то вечером, когда все мы были в гостях у Петрашку.
Взрослые сидели в столовой, а мы, дети, — в маленькой спальне, находившейся рядом с ванной комнатой. Через открытую дверь мы слышали и видели все, что происходило в столовой. Нас было четверо за столом: я, Анишоара и два сына Петрашку — Мирча и Габриэль. Мы играли в игру, которая называлась «Не сердись, пожалуйста».
В столовой вместе с родителями была и моя сестра Сесилия, которая во время пребывания в нашем доме Пенеску, демонстрируя свое возмущение, смешанное с бессилием, переживала длительный припадок ханжества. Взрослые пили вино, лакомились домашним печеньем, закусывали холодным гусем и гогошарами, рыбой (все это подавалось и нам в нашу комнату), о чем-то разговаривали, смеялись, слегка подтрунивали друг над другом. Из большого тяжелого радиоприемника «Филиппс», стоявшего на резном столике в проеме между окнами, доносилась то скачущая, то нежная танцевальная музыка, передаваемая какой-то европейской станцией. Моя мать сидела в просторном кресле и, как обычно, вязала. Когда она говорила, то звонкий голос ее звучал спокойно и ровно, с каким-то металлическим тембром, в то время как руки двигались с необычайной быстротой и ловкостью. Сесилию, высокую бледную девушку, жадно мечтающую о любви и двигающуюся с точно рассчитанным изяществом, попросили что-нибудь сыграть на пианино. Она сначала упиралась, но потом выключила приемник и села за пианино. Я не помню точно, что она играла. Мне кажется, что это было «Галантное ухаживание» Зуппе и одна из сонат Бетховена. Однако я прекрасно помню, как она играла: несколько секунд она сидела неподвижно перед нотами (которые тщательнейшим образом изучила под руководством своей учительницы, госпожи Чьорогару) и потом бросилась в атаку! Хотя у нее были длинные, тонкие руки, высокая белая шея, удлиненные, чуть-чуть затуманенные глаза, замедленные женственные движения, манера ее игры на пианино сразу же выдавала, что она не настолько искушена и хитра, чтобы отказаться от удовольствия продемонстрировать свое умение. С первых же аккордов она стала похожа на какую-то болотную птицу, на лице появилось выражение самодовольства и жадности, руки ее одеревенели и, утратив всякую пластичность, замелькали резко, будто стальные спицы матери, локти как-то странно и неожиданно заострились. На наших глазах словно произошел кинематографический трюк. Несмотря на то, что светло-карие глаза сохраняли мечтательное выражение, весь облик ее стал сухим, холодным и колючим. О ее игре я могу сказать только одно: она словно бубнила заданное учителем стихотворение. Правда, почти все девушки ее возраста играли примерно одинаково. Все они брали уроки у одних учительниц музыки: у госпожи Фиатович и госпожи Чьорогару, а французскому языку обучались у мадам Аткари и мадам Мишо. Взрослые внимательно слушали Сесилию, что было скорее данью их уважения к многолетним расходам родителей, чем к самой музыке. Я не открою ничего нового, если скажу, что наши родители только подчинялись вековой традиции, которая неумолимо обязывала их давать своему потомству воспитание, отличающее его от класса плебеев, и нанимать для них учителей музыки и французского языка! И когда наши матери молча сидели, опустив головы, а мужчины задумчиво курили и слушали Сесилию, то у всех у них была одна-единственная мысль: воспитание ее завершено. Их в этом убеждала техника ее игры. Если бы Сесилия каким-то чудом воспроизвела хотя бы несколько тактов сонаты Бетховена с чувством, с каким-то собственным настроением, забыв свою барабанную манеру исполнения, то все, кто слушал ее, ощутили бы неопределенное беспокойство. Но чуда не произошло, длинные белые руки Сесилии, продолжая свою работу, молотили по клавиатуре, а те, кто взрастил ее и рисковал тяжело достающимися деньгами, внимательно и спокойно слушали ее. То, как она уничтожала в эти минуты искусство, было верным и успокаивающим доказательством, что она, без сомнения, принадлежала к цвету среднего класса, была его гордостью!