В течение многих лет это пассивное сопротивление отца было источником всех ссор, даже мелких разногласий, но в этой подспудной борьбе отец всегда выходил победителем. Абсолютной продолжала оставаться его беспомощность, его бессилие, но не его покорность матери.
В тот вечер отец впервые, даже без всякого побуждения извне, выразил свое сочувствие предложению матери. Она говорила несколько иронически, будто в насмешку, но все знали, что именно так она формулирует все свои решения. Возможно, что она обо всем уже договорилась с Петрашку и теперь оставалось самое незначительное, а именно довести это решение до сведения тех, кто формально мог участвовать в его принятии. Поэтому все и удивились (а моя мать прежде всего), когда отец, как бы предваряя события, одобрил ее предложение. Отец же, почувствовав всеобщее удивление, которое вызвал своей фразой, смутился и выглядел как ребенок, вмешавшийся в разговор взрослых. Тетя Мэриуца не вставила в разговор ни слова. Она, можно сказать, была единственным человеком, который не опустился до обсуждения вопроса о мельнице. Это была форма ее бессильного протеста, но на большее она и не была способна. Однако она была весьма последовательна и ограждала себя от чудовищной действительности, то есть от любви своего мужа к гордой и весьма незаурядной женщине.
«У нас не хватает денег! — не глядя ни на кого, произнес Петрашку, возражая матери. — Мы не заплатили налога на помещение за последние полгода. А плату за электричество ты забыла? — мрачно повернулся он к матери. — Меня опять Рэбэджия останавливал на улице!»
Мать только пожала плечами.
«Нужно будет разрушить заднюю стену, — неумолимо, но вкрадчиво, чтобы не раздражать ее окончательно, продолжал Петрашку, — зацементировать пол, провести испытания — на все это нужна масса денег. Если даже Мезинка решится, то меньше чем за пятьдесят тысяч он нам не отдаст. Подождем немного, возможно, через полгода…»
«Зачем откладывать? — прервала его удивленная мать. Голос ее звучал все так же игриво, а правый уголок рта был приподнят чуть-чуть вверх, как будто ее заворожило непрерывное движение ее собственных рук. — Мезинка крупорушку продаст, а когда у нас будут деньги, другой, такой же хорошей, мы не найдем. Я была у Кадара, у того самого венгра-механика, который работает в компании с Рихтером, и спросила у него, что он знает про крупорушку Мезинки. Он ответил, что собственноручно ее ремонтировал и что это самая лучшая крупорушка в городе. Она почти новая. Мезинка купил ее всего два года назад. Зачем тебе нужно теперь ломать стену? Крупорушку мы купим и на время поставим ее в сарай».
Все ждали, что ответит Петрашку, но он почему-то медлил. Он сидел в качалке, которая стояла между окном, выходившим на улицу, и большим горшком, в котором рос лимон. Петрашку медленно раскачивался, и его огромный белый лоб то исчезал в темноте, то появлялся на свету.
«Я бы не откладывала переговоры с Мезинкой, — продолжала мать. — Он ко мне питает самые лучшие чувства. Из всех мужчин, за исключением Димитриевича, он наиболее почтительно здоровается со мной. Он снимает шляпу задолго до того, как я поравняюсь с ним, и так низко склоняет голову, будто боится взглянуть мне в лицо».
«Мезинка действительно кланяется очень красиво! — сказала тетя Мэриуца, воспользовавшись тем, что разговор перешел на нейтральную почву. — Очень мало мужчин умеют это делать надлежащим образом! Вирджил произвел на меня впечатление именно своей манерой кланяться. Я уже говорила тебе, — обратилась она к мужу, — что ты напоминал мне моего преподавателя гимназии, Симу. Я так восхищалась им, что, когда он шел по главной улице и раскланивался со знакомыми, я застывала и смотрела ему вслед».
«Я тоже знал этого преподавателя, — проговорил Петрашку, опуская глаза, — но вот как он кланялся, я не помню».
Тетя Мэриуца обернулась к мужу и несколько секунд смотрела на него с почти материнской любовью. Она чувствовала, как ее муж ждет, что она изобразит этот поклон и таким образом косвенно польстит его самолюбию. Ей нравилась в Петрашку та особая надменность, которая вызывала желание преклоняться перед ним, боготворить его. Мало-помалу тот возвышенный образ Петрашку, который тетя Мэриуца создала сама, стал в ее глазах вполне реальным и она полюбила именно этот образ. Они, как говорят, сошлись характерами, потому что в другой женщине надменность Петрашку могла вызвать совершенно иное чувство.
«Ты хочешь, чтобы я показала, как здоровался господин учитель? — обратилась она к мужу с той легкой улыбкой, которую не дарила больше никому. — Я сейчас покажу!»