«Можно ведь сделать заем, вполне понятно, что не на всю сумму. Ведь дядюшка в прекрасных отношениях с Войкулеску, директором «Албины». — Дядюшка — это был епископ, а «Албина» — филиал банка «Албина» в нашем городе.
«Никакого займа мы делать не будем. Нам уже нужно погашать один!» — сухо отрезал Петрашку, подразумевая ту четверть миллиона, которые епископия дала в долг племяннице епископа.
Мать ничего не возразила. Она оставила работу, завернула в газету клубок, спицы и вязанье и положила рядом с собой. Откинувшись на спинку дивана и скрестив свои стройные красивые ноги, она смотрела на отца. А тот машинально продолжал то вертеть рюмку, то собирать крошки со скатерти. Однако он ответил Петрашку.
«А можно и не делать займа», — пробормотал он.
Петрашку промолчал, как бы пропустив это мимо ушей, и только бросил удивленный взгляд на отца, чуть-чуть приподняв веки, что придало его лицу весьма суровый вид. Он молчал, продолжая раскачиваться в кресле-качалке.
Хотя моя мать и не спросила отца, как это он намеревается разрешить обсуждаемую проблему без займа, все ожидали, что отец сам объяснит это. Но он тоже умолк, словно испугавшись того, что уже наговорил. Наступила долгая пауза. Сесилия поднялась со своего места, подошла к окну и стала смотреть на улицу. Петрашку выбрался из качалки и принялся расхаживать вдоль стены за спиной моего отца, который с отсутствующей улыбкой собирал на столе крошки хлеба.
Вскоре и мы кончили свою игру, а так как дедуси, с которым мы привыкли проводить большую часть времени в доме Петрашку, уже несколько месяцев не было, все мы ввалились в столовую.
«Ты не хочешь спать, Франчиска?» — спросила меня мать.
Я, примостившись около нее, отрицательно покачала головой, счастливая тем, что нахожусь среди взрослых. Я остерегалась проронить хоть слово из боязни, что взрослые, услышав мой голос, вдруг вспомнят, что уже поздно и нужно расходиться. Но мать, которая обычно первая подавала знак, что пора идти домой, кажется, забыла об этом. Все с тем же пристальным вниманием она смотрела на отца, который продолжал упорно молчать.
«Идите, идите отсюда! — проговорила тетя Мэриуца, легонько подталкивая в спину своего старшего сына Габриэля. — Анишоара! — ласково улыбнулась она моей сестре, которая одним пальцем нажимала клавиши пианино. — Иди и ты вместе с ними. Габриэль, покажи им свой планер».
Габриэль из реек и полотна склеивал авиамодель, которую мы видели уже трижды. Кроме того, она еще не была готова, и поэтому смотреть на нее не было никакого интереса.
Габриэль и Анишоара вышли из комнаты, а я, сжавшись в своем уголке, осталась. Я боялась пошевелиться и вздохнуть, и меня не заметили. Меня почему-то сильно заинтриговал разговор.
«Я тебе кое-что покажу!» — обратилась вдруг тетя Мэриуца к моей матери. Она достала снизу из гардероба длинный сверток из розовой бумаги. Развернув его, она раскинула на диване отрез на летнее платье. Обе женщины принялись рассматривать материю, подробно обсуждать ее, мужчины же продолжали молчать. Через полчаса мы отправились домой. Всю дорогу мать была очень внимательна к отцу. Она взяла его под руку, а нас послала вперед. Сесилия и Анишоара тут же послушались и побежали наперегонки, затеяв какую-то игру. Меня же это не увлекало. Отстав от них, я скрылась за акациями, которыми была обсажена эта длинная улица, и оказалась за спиной у родителей. Было уже около полуночи, воздух был прозрачен и чист.
«…что там ни говори…» — услышала я голос матери, которая старалась идти в ногу с отцом. Она прижималась к нему и все время поглядывала на него, что случалось весьма и весьма редко.
Они казались парой несколько перезревших влюбленных, которые строго следят за своими жестами и пытливо заглядывают друг другу в глаза.
Моего отца удивляли и стесняли эти неожиданные знаки внимания со стороны матери. Он опасался смотреть на нее, опускал глаза и посмеивался своим глухим, виноватым смешком.
«…что там ни говори, но сегодня, Корнель, ты был удивителен. Я просто-напросто тебя не узнавала!»
«Чего тут удивительного?» — протестовал отец, стараясь делать шаги поменьше, чтобы попасть в ногу с матерью.
«Я начинаю думать, что ты влюблен!»
«Влюблен? — переспросил отец и остановился. — В кого же я могу влюбиться?»
«В меня, в меня! — прозвучал холодный голос матери, но потом она сделала над собой усилие, и тон ее стал кокетливым: — Ты вел себя удивительно, словно влюбленный! Даже тогда, когда ты ухаживал за мной, ничего подобного не бывало…»