«Создадим такую систему воспитания, в которой ребенок быстро и хорошо понял бы происхождение экономического неравенства, церковных заблуждений, вредного патриотического чувства и всякой семейной и иной рутины, держащей его в рабстве».
Между таким миросозерцанием и взглядами антиклерикальных педагогов официальной светской школы хотя бы даже таких демократических стран, как Франция и Швейцария, — несомненно, целая пропасть. Там задаются целью создать верных служителей данного государственного и общественного порядка, граждан, уважающих существующий закон, патриотов, выше всего на свете ставящих свое национальное знамя. Здесь — в педагогических начинаниях Феррера — наоборот, стремление посеять недовольство, вызвать критику существующего, создать борцов против него, превратив и самое существующую народную школу, через посредство учителей-синдикалистов, в орудие этой борьбы.
И испанское правительство отлично знало это. Оно не уничтожило всех светских школ в стране, не арестовало всех свободомыслящих республиканцев, а направило всю свою ненависть именно на Феррера, которого считало духовным руководителем всех современных революционных движений в Испании, в том числе и барселонского восстания. Таким образом, если имя Феррера ставится теперь рядом с именами Джордано Бруно, Этьена Долэ и других мучеников свободной мысли в эпоху средневековой инквизиции, то его следует поставить, вместе с тем, и рядом со всеми известными и неизвестными жертвами современной социальной борьбы.
Рабочие всех стран отлично почувствовали это. Первые и энергичнее всех откликнулись они на агитацию против испанских репрессий, первые встали на единодушный протест против казни Феррера. И недаром одной из самых ярких форм недавнего движения была всеобщая забастовка и бойкот грузчиками — портовыми рабочими испанских торговых судов. Рабочие почувствовали, что здесь задета их идея, их кровное дело, их будущее, и встали на защиту его.
В первые дни своего ареста Феррер не подозревал всей опасности своего положения: ему казалось, что его непричастность к барселонскому восстанию (которая неопровержимо доказывается его письмами, писанными незадолго до ареста) не замедлит выясниться сама собою. Но чем дальше, тем больше сгущались тучи над его головою, и скоро стало очевидным, что испанскому правительству не важно вовсе ни участие, ни неучастие, не нужны ни суд, ни доказательства, ни свидетели, а нужна только голова Феррера. Следствие тянулось долго, но в последние дни правительство поторопилось: 15 октября должны были собраться кортесы, а за этим последовало бы восстановление конституционных гарантий, т. е. невозможность военного суда. Вот почему нужно было покончить с Феррером раньше. В последнее время Феррер. ясно видел, что должен умереть ни за что другое, как за свою педагогическую деятельность; последней его заботой были планы дальнейших изданий, а последним возгласом перед взводом солдат во рву моажуихской крепости: «Да здравствует Современная Школа!»
Феррер умер со спокойствием всех мучеников идеи, которое всегда так поражает ее врагов. Целую ночь он диктовал нотариусу свое завещание, ходя взад и вперед по часовне, между рядами перебирающих четки коленопреклоненных монахов. В этом завещании намечается план ближайших изданий, даются указания относительно отыскания подходящих книг для перевода с иностранных языков на испанский, относительно еженедельной педагогической и синдикалистской газеты, которую Феррер находит очень желательной, и т. д. Вот несколько выдержек из этого документа, характерных для самой личности Феррера.
«Я не хочу, чтобы при каких бы то ни было условиях и по какому бы то ни было случаю, в ближайшем или в отдаленном будущем, мои останки послужили предметом демонстраций политического или религиозного характера, потому что считаю, что время, потраченное на мертвых, гораздо лучше употребить на улучшение условий, в которых находятся живые — в чем большинство их сильно нуждается...
«Я хотел бы также, чтобы мои друзья как можно меньше говорили или даже вовсе не говорили ибо мне, потому что, восхваляя людей, мы создаем из них идолов, а это — большое зло для человечества.
«Изучать, хвалить или порицать следует только поступки, от кого бы они ни исходили. Пусть их хвалят, чтобы вызвать подражание им, если они кажутся ведущими к общему благу; пусть критикуют, чтобы они больше не повторялись, если они кажутся вредными для всеобщего благосостояния».