--Да, -- откликнулся он, -- стоит только захотеть. Но Дона Сент-Колам не может хотеть того же, чего хочет юнга. Она живет в ином мире. И, кто знает, может быть, именно в эту минуту она встает с кровати, чувствуя, что болезнь ее прошла и пора возвращаться к привычным домашним обязанностям. И она одевается и идет к детям, забыв о том чудесном сне, который ей только что приснился.
--Нет, -- возразила она, -- я уверена, что Дона Сент-Колам еще не поправилась, что она по-прежнему мирно спит в своей кровати и видит сны -самые сладкие сны, какие ей когда-либо снились.
--Но ведь это всего лишь сны, -- проговорил он. -- Наступит утро, и ей придется проснуться.
--Нет, -- запротестовала она, -- нет, нет! Пусть это будет всегда: и костер, и ночь, и ужин, который мы приготовили вдвоем, и твоя рука, лежащая у меня на сердце.
--Ты забываешь, что женщины устроены иначе, чем мужчины, -- сказал он. -- Проще, примитивней. Они согласны странствовать, согласны играть в любовь и в приключения, но только на время. А потом наступает пора вить гнезда, и они не могут противиться инстинкту, который заставляет их заботиться о доме, наводить уют и высиживать птенцов.
--Но птенцы подрастают, -- проговорила она, -- и покидают гнездо. И тогда их родители тоже могут сняться с места и обрести свободу.
Он засмеялся, глядя на танцующие языки пламени.
--Нет, Дона, -- сказал он, -- так не бывает. Представь себе, что я сейчас уплыву на и вернусь через двадцать лет. Кто встретит меня на пороге? Мой озорной юнга? Нет -- солидная, степенная дама, давно забывшая свои прежние фантазии. А я? Кем я стану тогда? Потрепанным морским волком с длинной бородой и жестоким ревматизмом, дряхлым стариком, не помышляющим уже ни о пиратстве, ни о вольной жизни.
--Ты слишком мрачно смотришь на наше будущее, -- сказала она.
--Я реалист, -- ответил он.
--А если я уплыву сейчас с тобой и никогда больше не вернусь в Нэврон?
--Это не выход, -- сказал он. -- Рано или поздно ты разочаруешься и станешь жалеть о прошлом.
--Нет, -- возразила она, -- никогда! Пока мы вместе, я ни о чем не буду жалеть.
--Может быть, -- ответил он. -- Но тебе, как и всем женщинам, необходимы семья, дети, домашний очаг. А раз так -- значит, конец нашим скитаниям, конец приключениям, и мне снова придется выходить в море одному. Нет, Дона, если женщина и может убежать от себя, то только на один день или на одну ночь.
--Ты прав, -- сказала она, -- у женщин нет выхода. И поэтому в следующий раз, когда мы отправимся в море, я одолжу у Пьера Блана его брюки и снова стану твоим юнгой. И мы не будем больше мучиться из-за пустяков и забивать себе головы мыслями о будущем -- ты будешь нападать на корабли и совершать вылазки на побережье, а я, как примерный юнга, буду готовить ужин в каюте, стараясь не докучать тебе разговорами и не задавать лишних вопросов.
--И сколько же это будет продолжаться?
--Столько, сколько мы захотим.
--Другими словами, столько, сколько захочу я. В таком случае можешь не сомневаться, это будет очень, очень долго. Я не намерен отпускать тебя ни завтра, ни послезавтра и уж тем более не сегодня.
Огонь горел все слабей и слабей и вскоре совсем потух. Помолчав, она спросила:
--Ты знаешь, какая сегодня ночь?
--Да, -- ответил он, -- ночь летнего равноденствия, самая короткая ночь в году.
--И я хочу, чтобы мы провели ее здесь, а не на корабле, -- сказала она. -- Потому что все меняется и ничто не остается прежним: ни мы, ни этот ручей, ни эта ночь.
--Я знаю, -- ответил он. -- Разве ты не заметила, что я положил в шлюпку одеяла и подушку?
Она посмотрела на него. Огонь догорел, и лицо его пряталось в тени. Не говоря ни слова, он встал, спустился к шлюпке, принес два одеяла и расстелил их под деревьями, у самого берега.
Начался отлив. Вода медленно отступала, обнажая отмели. Легкий ветерок прошелестел в ветвях и стих. Козодои уже замолчали, морские птицы давно устроились на ночлег. Луна еще не вышла, над головой чернело высокое небо, внизу чуть слышно журчал ручей.
--Завтра на рассвете, до того как ты встанешь, я наведаюсь в Нэврон, - сказала она.
--Хорошо, -- ответил он.
--Я хочу поговорить с Уильямом, прежде чем проснется прислуга. Если с детьми все в порядке и меня никто не хватился, я вернусь сюда.
--А потом?
--Не знаю. Все зависит от тебя. Зачем загадывать заранее? Из этого, как правило, все равно ничего не выходит.
--Тогда давай просто представим, как все может быть. Ты вернешься из Нэврона, мы позавтракаем вдвоем, сядем в шлюпку и поплывем вниз по реке. Ты будешь удить рыбу, и, надеюсь, на этот раз тебе повезет больше.
--Да? Ты правда считаешь, что я смогу наловить много рыбы?
--Посмотрим. Мы решили, что не будем ничего загадывать.
--А когда нам надоест ловить рыбу, -- продолжала она, -- мы пойдем купаться. В полдень вода, наверное, будет уже достаточно теплой. А после купания еще раз перекусим и полежим где-нибудь на берегу. А потом начнется отлив и к реке прилетит цапля. Она будет бродить среди камней, рыться в иле, и ты сможешь ее нарисовать.
--Нет, -- возразил он, -- цапля подождет. Сначала я хочу нарисовать своего юнгу.
--А потом наступит следующий день, -- сказала она, -- а за ним еще один, и еще. И не будет ни прошлого, ни будущего, а только одно настоящее.
--Ну а сегодня, -- сказал он, -- сегодня -- самая короткая ночь в году. И я не хочу, чтобы ты об этом забывала.
--Я помню, -- ответила она.
Позже, уже засыпая, она подумала о той Доне, которая когда-то, давнымдавно, лежала на огромной кровати под пологом, одинокая, несчастная, ничего не знающая о ручье, бегущем в лесу, о корабле, застывшем в тихой заводи, и о мужчине, спящем на траве под деревьями. Она и не могла этого знать -- ей не было места в сегодняшнем дне, она осталась в прошлом. Но где-то, в далеком будущем, была еще и третья Дона, непохожая на первых двух, от которых ее отделяли десятилетия. Все, что происходило сейчас, было для нее только воспоминанием -- дорогим и бережно хранимым. Наверное, она многое забудет, эта третья Дона: и плеск волны на отмели, и черное небо над головой, и темную воду ручья, и шелест листьев в вышине, и тени, дрожащие под деревьями, и мягкий мох, и запах папоротника. Забудет их беседы, теплоту их рук и нежность ласк... Но никогда, никогда она не сможет забыть ту тишину, которую они подарили друг другу, тот покой и безмятежность, которые отныне наполняли их обоих.