Когда ветер стихал, гребцам приходилось усердно трудиться. Гребля продолжалась по трети часа, после чего все они начинали задыхаться. Большенос, как все называли капитана Лавальера, любил скорость и маневренность, и тех, кто «прохлаждался», как тут говорили, безжалостно наказывали Корбо и его подручные. Кругом постоянно ворчали и чертыхались, вонь, исходившая от тел, постоянно находящихся в собственных испражнениях, была нестерпимой, порций воды и пищи едва хватало. Тем не менее среди гребцов, несмотря на все их различия, царил дух товарищества, потому что, если кто-то не работал, другим приходилось тяжелее, и более опытные убеждали новичков, что скорость и незамедлительное повиновение — это единственное, что спасет их от морского дна, если они будут участвовать в сражении. А в сражении они будут участвовать обязательно.
— Ах, какие шражения я видел! — объявил Да Коста, выплевывая самых крупных червяков, которыми изобиловали поданные на завтрак сухари.
Это было утро их пятого дня, и ветер наконец-то стал дуть постоянно. Вокруг них гребцы упали на свои весла и захрапели.
— В шешнадчатом я вышадился ш Кортешом в Веракруше, — начал португалец. — Я впервые увидел Новую Ишпанию…
— Погоди, старик, — со смехом прервал его Джанук. — Мне казалось, вчера ты рассказывал, что в девяносто втором плавал с этим сумасшедшим генуэзцем Колумбом. Ты уж выбери что-то одно!
— Я был ш Криштофом (так я его нажывал тогда — и нажвал бы шейчаш, шиди он рядом шо мной), — с достоинством ответил старик. — Но я ведь, кажется, шкажал, что добралшя только до оштровов. Там на меня напала желеная хворь, и Криштоф мне шкажал: «Пауло, ты мне нужен, но Португалии ты нужен больше» — и отправил меня нажад. Так што я континента не видел.
— А! — проговорил Джанук, не переставая улыбаться. — А мне казалось, будто несколько недель назад ты сказал мне, что первым ступил на землю Нового Света.
— Так оно и было. Я довез Криштофа на шлюпке до берега и выпрыгнул на берег, чтобы привяжать шлюпку.
Это утверждение вызвало возгласы недоверия со всех сторон, потому что рассказы старика с удовольствием слушали все окружающие. Шум был настолько громким, что привлек внимание Корбо. Он быстро подошел к ним, щелкая плетью.
— Опять ты взялся за свои враки, Да Коста! — закричал он, но Хакону удалось принять на себя почти все удары, предназначавшиеся щуплым плечам старика, и бородач быстро утомился.
Когда надсмотрщик удалился по проходу, недовольно ворча, Хакон проводил его взглядом, не сулившим ничего хорошего. А потом повернулся к португальцу:
— Расскажи мне одному. Шепотом. Что было в Веракрусе?
Они начали тихо переговариваться, а Жан повернулся к своему другому соседу, Джануку. Он его совсем не знал: истории этого молодого человека были забавными, но ничего не говорили о нем самом. Однако Жан подозревал, что в этом человеке прячется многое, что за сдержанными серыми глазами и лицом с римским профилем скрывается некая сила. А еще он знал, что, когда придет время наносить удар, бежать и продолжать свой путь (а такое время обязательно должно было прийти), полезно было бы доверять человеку, который прикован рядом.
— Ну что ж, Джанук. Мы уже слышали о твоих полуобнаженных девицах. А вот можешь ли ты поделиться с нами рассказами о сражениях, как наш друг Да Коста?
— Есть у меня несколько. — Джанук улыбнулся и подался ближе. — Но я убедился в том, что люди с самыми интересными историями редко их рассказывают. Те, кто учили меня сражаться, научили меня и тому, что молчание и шрамы — это истинные свидетельства.
— Я бы с этим согласился. Твое молчание мы уже оценили. И кое-какие твои шрамы я тоже вижу. — Он указал на неровную полосу на плече своего соседа. — Аркебуза или мушкет? Я бы сказал, что стреляли с довольно большого расстояния, потому что выходного отверстия нет. Так извлечь пулю мог только очень хороший хирург.
— Так оно и было. Самый лучший. — Джанук говорил очень тихо, заставив француза придвинуться ближе. — Янычарам всегда предоставлялось все лучшее.
Жан тихо присвистнул:
— Янычарам? Значит, ты был наемником, как мы. Полагаю, ты воевал за турок.
— Разве слово «наемник» тут подходит? Мои родители из Дубровника продали меня вербовщикам султана, когда мне было восемь.
— А мне казалось, что янычары — это гвардия крови, баловни и любимцы султана.
— Баловни — возможно. Но раб — это раб, как бы его ни холили.
— Раб, у которого было одновременно три жены? — Жан улыбнулся. — Я о таком рабстве что-то не слышал.
Серые глаза на секунду устремились к горизонту:
— Это было в другой жизни. Позже.
Жан понял, что терпение его соседа на пределе.
— Но все-таки — янычар! Это впечатляет.
— Надеюсь, ты оставишь свое уважение при себе.
— Конечно. Кто-нибудь другой может оказаться не таким терпимым, как я. Потому что я получил вот это от одного из твоих товарищей.
Жан наклонил голову и продемонстрировал кривой шрам, который начинался у него за левым ухом, а заканчивался на макушке.
— Кривая сабля, — заметил Джанук. — Похоже, тебе попался плохой янычар, раз ты все еще дышишь.
— Он умер, когда наносил мне этот удар. — Жан потер голову. — По-моему, он неплохо справился.
— И где это было? Надо думать, в морском сражении.
— Я никогда не воевал на море. Хотя надеюсь исправить это упущение, и в самое ближайшее время. — Жан посмотрел на Джанука, проверяя, понял ли тот его намек, но не заметил никакой реакции и добавил: — Нет, это было… лет десять назад, апрельским утром на какой-то равнине в Венгрии. Она называлась Мохач.
Тут уже присвистнул Джанук:
— Ты был при Мохаче?
— Был. Один из агнцев Фрундсберга, упокой Боже душу командующего.
— Не обижайся, но я к твоим благословениям не стану присоединяться. Этот демон-немец и его «агнцы» чуть было не вырвали у нас победу.
— Ты был там?
— Был.
— Ты показался мне слишком юным.
— Это было мое первое сражение.
— И, как видишь, для меня оно чуть было не стало последним.
— И для меня, — отозвался Джанук, указывая на мушкетный шрам.
Оба молча посмотрели друг на друга. На мгновение они перенеслись в то апрельское утро 1526 года, когда армии Сулеймана Великолепного вырвались с покоренных Балкан, чтобы встретить гордость Богемии и Венгрии на туманной равнине, называвшейся Мохач.
В их молчании возникла тесная связь благородных противников.
«Как странно, — вдруг подумал Жан, — я прикован между двумя бывшими солдатами и с каждым уже встречался в бою. Это должно иметь какой-то тайный смысл».
Они не успели произнести слова, которыми все равно нельзя было бы выразить их воспоминания: позади началась шумная свара. Она охватила скамьи, которые занимали преимущественно рабы-мусульмане. По словам Да Косты, они все до одного были корсарами, захваченными во время нескольких сражений в самых разных местах Средиземного моря.
— Шобаки мушульмане! — Старик сплюнул, попав слюной себе на подбородок. — Этих подонков кормят меньше наш, а шекут больше — и вше равно они дерутшя!
— Вот вам и сотоварищи по веслам! — пошутил Хакон.
— Какие они шотоварищи, в жопу! Шмотри, это опять тот Акэ. Корбо будет в вошторге. Как он ненавидит этих черных! Говорит, они прохлаждаютшя. Называет их швоими черными обежьянами.