Мюнстер! Он сам предложил его в качестве места встречи, когда Бекк заявила, что приедет к ним в Германию, как только Авраам будет в безопасности. Напрасно Жан уговаривал ее дожидаться их в Венеции — она не согласилась. Именно в тот момент Фуггер и предложил им свой родной город. Он сказал, что там их примут, дадут денег на дорогу и свежих лошадей. Но только он один знал истинную причину, по которой предложил именно этот город. Только так он и мог вернуться домой. «Посмотри, отец. Видишь, чего я достиг? Видишь, кто мои спутники? Послушай, как они отзываются о моих достоинствах, о том, как мужественно я вел себя во время испытаний, через которые мы прошли. Я — участник славного дела, которое совершается ради протестантской королевы».
Нет! Это не годится. На такое объяснение ответ может быть только один. И неважно, что Фуггер — взрослый мужчина, что он учился в университете, говорит на пяти языках и читает Библию по-гречески. Он потерял семейные деньги. Он не оправдал доверия семьи. И Корнелиус Фуггер, как всегда, поднимет руку к потолку, туда, где зазор между деревом и известью. И вытащит оттуда ореховый прут. Он высоко его поднимет и…
Все было так, как говорил Фуггер. К полудню десятого дня после выезда из Марсхейма лес поредел настолько, что даже Хакона это устроило: он наслаждался видом горизонта так, как едва не утонувший человек наслаждается глотками воздуха. Вскоре они уже оказались среди возделанных полей и виноградников, которые напомнили Жану Луару. Тропа, по которой они ехали, слилась с более широкой дорогой, и даже дождь прекратился. Августовское солнце снова согревало землю.
Путники начали подниматься на вершину холма, который, согласно обещанию Фуггера, должен был оказаться последним и откуда откроется великолепный вид на город. Но не успели они достигнуть вершины, как раздался глухой удар, который заставил их придержать лошадей.
— Что такое? Что это было? — спросил Фуггер, который поначалу беззаботно двинулся дальше.
— Что скажешь, Джанук? — спросил Хакон у хорвата. — Кулеврина или что-то в этом роде?
Янычар покачал головой:
— По-моему, это больше похоже на бомбарду. У них какая-то непонятная страсть преследовать меня. Я слышал их три месяца, ночь за ночью, пока ваш император осаждал Тунис. Бах, бах, бах! Мне едва удавалось удовлетворять моих жен.
— Кулеврины? Бомбарды? О чем ты говоришь?
Фуггер вернулся и поставил своего коня рядом с остальными.
— Ну что ж, лесной дух, — в одну из ночей Хакон твердо уверился в том, что их проводник — демон, который ведет их к погибели, — если только твои переродившиеся мюнстерцы не прослышали о твоем приезде и не решили таким образом приветствовать тебя, то это — звуки города, который атакуют с помощью пушек. А вот это, — добавил он, — мушкетный бой.
Треск выстрелов, смешавшийся с тремя новыми ударами пушек, сопровождал их во время последних трехсот шагов, остававшихся до вершины холма. И вот они увидели хорошо знакомую картину.
Город раскинулся на трех холмах. Его стены поднимались и спускались по склонам, окружая его со всех сторон. Перед ними был вырыт ров, а в двухстах шагах ото рва протянулся земляной вал. Однако вал не был сплошным: он представлял собой цепочку бастионов и огневых позиций. Не оставалось никаких сомнений: город осажден.
Жан повернулся к Фуггеру, который был настолько поражен увиденным, что даже перестал дергаться.
— Вот в чем недостаток окольных путей. По дороге сюда мы ничего об этом не услышали. Кто мог напасть на Мюнстер?
Фуггер прищурился, стараясь разглядеть позиции осаждающего войска.
— Даже не знаю, Жан. Разве что… Вокруг города очень много бело-синих флагов. С золотыми крестами.
— Ну и что?
— Это знак… Погоди! Конечно! Епископ Мюнстерский! Тот, кто хотел прекратить Реформацию. Конечно! — Фуггер схватил Жана за локоть. — Подавить! Наш город первым высказался в пользу Лютера. Католический епископ пытается вернуть его обратно в лоно Римской Церкви.
— О, прекрасно. Как раз то, что нам нужно. — Жан вздохнул. — Еще одна война.
— Священная война! — проговорил Фуггер. Глаза у него вдруг загорелись.
— А что, бывают какие-то другие? — Губы Джанука улыбались, но взгляд оставался мрачными.
Жан отвел свою лошадь чуть в сторону и целую минуту непрерывно витиевато ругался. Вот и конец надежде на скорую встречу с Бекк, немедленный отъезд во Францию со свежими лошадьми и новыми деньгами Фуггеров. Возможно, Бекк еще не успела добраться до города, возможно, как раз в эти часы она подъезжает к нему с юга. Но они покинули Монтепульчиано полтора месяца назад и двигались вперед очень медленно, со скоростью кареты архиепископа. А потом им пришлось пробираться через бесконечный лес. Так что если Бекк ехала одна и быстро, пользуясь главными дорогами, то должна уже оказаться на месте. И ей пришлось принимать такое же решение. Решилась ли она войти в Мюнстер и появиться в доме Фуггера? Если они с Бекк здесь разминутся, то им придется долгие годы разыскивать друг друга по всей Европе. Они могут ночью проехать в дюжине шагов друг от друга — и так и не встретиться.
На назначенную встречу необходимо явиться, как бы трудно это ни было.
«И на самом деле, — подумал Жан, — выбора нет».
Повернувшись к остальным, он сказал:
— Мы можем только спуститься вниз и выяснить, из-за чего идет эта война. В город до темноты нам не проникнуть.
Фуггер пришел в ужас:
— Проникнуть в город? Что ты хочешь этим сказать? Как мы проберемся сквозь линию осаждающих?
Жан посмотрел на Хакона и Джанука и мрачно улыбнулся:
— Ну, для этого всегда найдутся возможности. Бекк уже наверняка выяснила это. Ну что, пойдем и поищем среди этого сброда старых товарищей?
Иоганнеса разыскал Хакон. Или, вернее, получилось наоборот: старый мушкетер-швейцарец заметил громадного скандинава, когда отряд Жана остановился в пятый раз, чтобы начать расспросы среди осаждающих. Жан снова пустился в россказни о том, как они, мол, приехали, чтобы стать добровольцами, когда из группы раненых, лежащих на земле, раздался зычный окрик:
— Теперь я вижу, что за мной явился дьявол, ребята! Потому что вон там стоит его щенок!
— Иоганнес Брауман! — Хакон запрокинул голову и расхохотался. — Неужели тебе еще не надоели эти игры? Тебе ведь уже никак не меньше ста!
Хакон пробирался между стонущими, пока не оказался рядом с человеком, привалившимся к тележной оси. Подошли и прочие, в том числе и офицер, который расспрашивал Жана.
— Ты знаешь этих людей, Иоганнес? — спросил он.
— Вот этого большого олуха — знаю. Чуть не сломал мне хребет под Болоньей, когда свалился с моста. Что, остальные — твои друзья, Хакки?
— Друзья.
— Значит, в людях разбираются плохо. Профессионалы?
— Да.
— И умишка у них маловато, если они надумали предложить свои услуги на этой забытой Богом войне. — Старик попытался сплюнуть, но вместо этого закашлялся, и на его губах появились капли крови. Немного отдышавшись, он сказал офицеру: — Все в порядке, Пит, я могу за них поручиться. Наш Хакон не отличит анабаптиста от задницы его преосвященства.
Офицер кивнул и вернулся к своим делам. Иоганнес жестом пригласил остальных сесть на землю рядом с ним.
— Устраивайтесь поудобнее, друзья. Я бы отвел вас в свою палатку, но мне придется подождать, пока этот мясник, наш хирург, уделит мне толику внимания. — Он кивком указал на палатку, откуда непрерывно доносились громкие стоны. Отчаянный крик вдруг резко оборвался. — Да сжалится Господь над моим телом, а потом и над душой.
Жан посмотрел на старика. Это был рослый швейцарец, почти совершенно облысевший, если не считать ушей, откуда торчали густые клоки желтоватых волос. Лицо у него было изборождено глубокими морщинами, словно кто-то ножом прорезал десятки углублений от затылка к подбородку, заодно сделав надрезы слева и справа на уровне его носа. Левый глаз был затянут бельмом, правый — красный от крови и слипшийся от гноя. Иоганнес хрипло дышал и прижимал к боку пропитанную кровью тряпицу. Жан прикинул, что вроде бы не встречался с этим стариком ни в одном из отрядов, в которых служил. Люди такой профессии редко воюют подолгу.