Жильбер, как назло, нам не встречается. Несмотря на все мои старания. Это была моя идея, чтобы Эмми встречал меня с работы. Но две недели таких встреч ничего не дали. От Пуавра ни слуху, ни духу. Как сквозь землю провалился. Как долго мне ещё придётся пудрить мозги его сыну? Эдак мальчишка всерьез влюбится и захочет большего. Что я ему предъявлю? Что все наши отношения только ради того, чтобы насолить отцу? Я вообще не уверена, что посвящать Эммануэля в мои отношения с Жильбером – хорошая идея. Тем более сейчас. Для него это может стать настоящим ударом. Я не хочу, чтобы Эмми знал, что я спала с его отцом.
– В последнее время твоего отца не видно на работе, – кидаю как бы невзначай в очередной раз, когда мы ужинаем в маленьком кафе на углу Рю-Монзиньи.
– Он сейчас в Штатах, – доверчиво вскидывает брови. – Ты не знала?
– Нет, Жильбер не докладывает мне, куда едет.
– Они вместе с Шарлем пытаются найти выход на штатовский рынок. Хотят выкупить акции одной крупной торговой компании, переживающей не лучшие времена. Не знаю, что у них получится, но Пьер очень надеется на эту сделку.
– Вот как, – закусываю губы. Я совсем забыла, ведь Драка говорил мне про Шарля.
– И давно он в Штатах?
– Кажется недели две или три. Честно говоря, я его сам давно не видел. В последнее время он старается уехать из Парижа, – при этих словах Эммануэль мрачнеет. Его плечи опускаются, уголки рта ползут вниз. Между бровей появляется складка. Он тяжело вздыхает.
– Всё в порядке? – меня тревожит резкая перемена настроения Эммануэля. Он погружен в свои мысли и, кажется, не слышит меня. – Эмми, все хорошо?
Он нервно сглатывает и сжимает челюсти так, что по лицу ходят желваки. Мне не нравится, как выглядит Эммануэль. Он молчит. Смотрю на него и понимаю – всё серьезно. Стоит ли сейчас выпытывать у него, что случилось? Если захочет, расскажет всё сам. А если не расскажет, то мне придется долго мучиться в неведении. После продолжительной паузы и пары вздохов Эммануэль всё-таки решается.
– Это из-за мамы, – я вижу, как нелегко даются ему слова. – После обострения ей стало хуже.
– Твоя мама больна? – в груди неприятно холодеет от плохих предчувствий.
– Да.
– И что? Ей никак нельзя помочь?
– Нет, – он горестно ухмыляется. В глазах дрожат росинки. – Но ты не думай об этом. Я стараюсь не думать, и ты не думай.
– Но почему? Что с ней?
– Она умирает. Медленно умирает, – силится улыбаться, но я вижу, как он часто моргает, пытаясь избавиться от постыдной сырости. Вздыхает. Тяжело и страшно. – Мы уже давно готовы ко всему, но…, но когда в очередной раз ей становится хуже… это… – судорожно втягивает носом воздух, – это как узнать заново… И знаешь, что самое поганое – ничего нельзя сделать. Можно только смотреть, как она угасает… И знать… Что ты ничем не можешь помочь… Ничем, понимаешь? Ничем…
– Как же так?! – мое сердце сжимается от боли. Симон, которую я считала своей соперницей, которую тихо ненавидела за то, что её муж принадлежит не мне, оказалась смертельно больной женщиной. – У вашей семьи столько денег! Разве же вы не можете что-то сделать, чтобы спасти её?!
Я негодую, я возмущена! Почему Жильбер, вместо того, чтобы сидеть у постели жены, сбегает в Америку, лишь бы не видеть её страданий? Почему он развлекается со мной в то время, как она одна борется с болезнью, изо всех сил цепляясь за жизнь?! Почему он не с ней? Почему он бросил её умирать одну?! Подлец! Какой подлец! Мне становится ужасно обидно за Симон. Мне жаль её. Обманутая, одинокая, несчастная Симон. Из глаз невольно выкатываются слёзы.
– Ты расстроилась? – Эммануэль улыбается грустной улыбкой. – Не надо, Карин. Не плачь. Ей не помогут никакие деньги. Это рассеянный склероз… Самое ужасное, что могло случиться, случилось много лет тому назад, и теперь мы можем только надеяться, что она проживёт еще хотя бы год, полгода, месяц.