– Я обожаю тебя, – чмокает меня и крепко сжимает в объятиях. Трётся кончиком носа о мою щеку. – Я так счастлив, Карин.
Наконец я замечаю в его руке забытую на раковине тест-полоску, которую он держит поверх бумажного пакета.
– Ты не сердишься, что я рассказал отцу?
Я в ужасе гляжу на кусок лакмусовой бумаги. Мои щёки тут же вспыхивают, в голове мутится. Этого не может быть! Я беременна…
– Карин, я так счастлив. Спасибо, Карин, спасибо… – он продолжает что-то шептать мне на ухо. Но я не понимаю слов, будто разом забыла французский. Я смотрю на тест и не могу оторвать глаз. Я все еще не верю, что беременна. Так не должно было случиться. Это неправильно. Нет! Нет! Нет! Мне надо срочно поговорить с Жильбером. Надо как-то объяснить ему. Какая-то дикая, нелепая ситуация! Чувствую, что меня затягивает в трясину. Я физически ощущаю, как погружаюсь в болото, и каждая моя попытка выбраться только ухудшает и без того плачевное положение. Шальными глазами смотрю на Эммануэля. Он так счастлив, и от этого становится жутко. Боже, на сей раз я вляпалась по полной! Что мне теперь делать? От этого ребенка я не откажусь ни за что на свете! Но это неправильно. Так нельзя! Нельзя! Моя совесть отчаянно вопит, требуя расставить все точки над i. Но разум приказывает молчать, чтобы не сделать хуже. Хотя, по-моему, хуже уже некуда.
– Карин, ты слышишь меня? Карин? – голос Эммануэля выдёргивает в реальность. Таращусь, будто впервые увидела его. Прости меня, Эммануэль. Прости. – Карин, ты согласна?
– Что?
– Ах, Карин! Я всё понимаю, но думать уже не о чем… Но если тебе это нужно, то подумай. Я уже давно всё для себя решил. А он… – гладит меня по животу. Улыбается. – Ему нужны мы оба. Понимаешь, мы нужны ему. Так что ты решаешь не только за себя, но и за него, Карин.
– Решаю? Я? – кажется я пропустила что-то важное.
– Да, Карин. Ты его мать, а я – отец.
– Кто? Чей отец?
– Я – отец нашего ребенка!
Вот чёрт! От его слов мне становится дурно.
– Тебе плохо, Карин?
– Да, что-то голова закружилась, – сердце бешено клокочет, отдавая в барабанные перепонки. Эммануэль усаживает меня на стул. Наливает и протягивает мне воды. – Вот! Посиди пока тут, я мигом! Только переоденусь. Представляю, как обрадуется мама!
Да уж, обрадуется. Думаю о Симон. Мне становится невыносимо стыдно перед ней. Как я посмотрю в глаза этой женщине? Любовница мужа и невеста сына. О, я – просто чудовище! Эммануэль выходит. Остаюсь в столовой одна. Пока Эмми переодевается, мне надо найти Жильбера и поговорить с ним. Объяснить.
Встаю и иду на поиски Пуавра. Нахожу его в кабинете. Сидит за письменным столом. Вдоль стен – стеллажи с книгами. В комнате полумрак.
– Жильбер… Я хотела сказать, – неуверенно мнусь у порога. Мне стыдно смотреть Жильберу в глаза. – Хотела, чтобы ты знал…
– Ничего не надо говорить, Карин, – тяжело вздыхает. – И так всё ясно. Что тут ещё объяснять?
– Но я…
Мотает головой, он не хочет выслушать меня.
– Молчи! Просто молчи! – опускает голову. Делает паузу и снова вскидывает на меня колкий взгляд. Но вместо брезгливости в серых жемчужинах я вижу горечь и боль. Много боли. Озера боли, реки боли. – Знаю, что там, в Алжире, я повёл себя не лучшим образом, но… Пожалуйста, Карин, не разбивай ему сердце. Он мой сын.
Слёзы застревают колючкой в горле. Я закусываю губы, чтобы не разреветься.
– Хорошо, – едва справляясь с чувствами, шепчу я. Нам больше не о чем говорить. Жильбер расставил всё по своим местам. Предельно ясно и чётко. У меня нет шансов. Ни единого шанса. Все кончено.
Моё сердце разрывается от горя. Я хотела отомстить Жильберу, а в итоге сделала больно себе. Как мне теперь с этим жить? Эммануэль ждёт моего согласия. Но имею ли я право выйти за него замуж? Что из этого получится? Вот тебе и ни к чему не обязывающие отношения! Попала, как кур во щи!
***
Мы едем в Бют-Шомон, где расположена клиника.
Из палаты Симон открывается чудесный вид на залитый солнцем осенний парк. Воздух чист и прозрачен, как горный хрусталь. Золото листьев выгодно контрастирует с лазурью безоблачного неба.
Симон, бледная и худая, лежит на кровати. При виде Эммануэля её рот дёргается в попытке что-то сказать, но у неё выходит только нечленораздельное блеяние. Она выглядит жалкой. Моё сердце сжимается при одном взгляде на неё. Симон лишь тень. В ней давно нет ничего человеческого. Симон – призрак прошлой жизни Жильбера. Я смотрю на неё и пытаюсь понять, какой она была до того, как превратилась в парализованную мумию? Симон похожа на живого мертвеца. Кожа иссушенная, ломкая, словно пергамент. Чёрные тени вычерчивают глазницы на неживом лице. Взгляд тусклый, точно подёрнутый коркой льда. Губы истончились и сползли неровной линией, делая перекос вправо. Нос заострился, превратившись в птичий клюв. На вид Симон едва ли можно дать шестьдесят. Она выглядит на все семьдесят.