«Я с перрона сойду к заголенным стволам...»
…я с перрона сойду к заголенным стволам– к зеркалам в их умноженном створе —там, где с йодом мешается дым пополами с рекою мешается море…
…где, как слизни, лежат еще сгустки дождяна крыжовнике возле обрыва,где с гранитного склона сползает, дрожа,сухопутная водоросль – ива…
…где вдвигают поглубже герань и табакпод брезентом облитые крыши,и отрывистый лай зазаборных собаккомариной зазубрины тише…
–
Далеко, у Кронштадта, гроза все длинней,но сюда дотемна не доплыть ей,потому что поставлена сеть перед нейиз блистающих облачных нитей.
«По плоскому дну обратной реки...»
По плоскому дну обратной рекив пустых плоскодонках скользят старикивозздравствовать рай возвращенный,как некто сказал некрещеный.
Со всех пристанéй стекает толпак лохматому плацу с пустотой от столпаи безмолвно встает полукругомна цыпочки в небе упругом.
Что в летнем саду, что в зимнем дворцена дверцы прибито раскаленное «C»,а тому, кто не спросится братца,туда вообще не пробраться.
И в зимнем дворце, и в летнем садув две тысячи сорок лохматом годув служебном подъезде у аркилежат на меня контрамарки.
Я старый билет не снес на возврат,поэтому мне и привратник не брат —и поэтому в литерном рядемне скучать о потерянном аде.
«О откуда такой ослепительный прах...»
Пусть нерадостна песня, что вам я пою,
Но не хуже той песни победы…
– о откуда такой ослепительный прахи до скрипа исто́нченный скрежетчто во мраморных венах у варшав и у прагпесья кровь створожённая брезжит
и испуганно блеет объятий бежаарнаута товарищ кургузыйи садится веницейская тьма-госпожана дубленую кучу рагузы
и в рутенских амбарах сыреют дымыи слоятся мадьярские чумыи встают на запястья у границы чумыв шароварах лампасных кучумы?
– то обозы везут черногубчатый хлебвдоль границы по склизкому шляхуи в елейную ильну и за гребаный греб,и к мадьяру и к чеху и к ляху
так взметается лед до небесных пустыньрастолченный цепями литымитак псоглавые латники бьют щитами о тынгулко лая на трубной латыни:
со шляхетскою миской беги за пороги лови подлетающий – вот он! —кус – крупитчатый точно он черный творогподтекающий розовым потом.
С середины реки; из середины реки
стихи на трехсотлетие Петербурга
I
Разгорается запад заречныйсине-газовым полуогнем —ветер перечный, мгле поперечный,расклиняется медленно в нем.
Треугольным копытом Газпроматвердь незримая пронзена,и паломой летит из проломас расковырянной грудью луна.
II
Толпы дерев за копьями охраны,они уже и не хотят уйти —плечами плещут, алы и охряны,слюнями блещут и бугрят культи.
А братья их, полны струистой пылипод черной замороженной корой,лежат зарыты в трехсотлетнем илеи медленно качаются порой.
Но разве из того же матерьяла,что пленный лес и тленная река,дождик мгновенный, забурливший льялаи снова ускакавший в облака?
«О медленном золоте нашего дня...»
О медленном золоте нашего дняпоет на чугунном углу западняи наголо колосом зреет,который качается в утренней мгле,где голые тени стоят на иглеи наглое олово реет.Когда мы выходим за бледный порог,лежит на земле поколений творогуже растолченный и сжатыйи плачет вагоновожатый,в сухой порошок заезжая трамвай,и падает снег-растопыра на май,и пахнет последнею жатвой.
О родине спелой отпеты не всешуршащие песни – косцу и косееще величальной не ныли.Когда мы вступаем в рассветную мглу,грохочет трамвай, как гранат, на углу,и в заднем вагоне не мы ли?С холодной копейкой стоять под копьемнаклонным, обернутым ветра тряпьем,среди заснежённого маябыла нам дорога прямая —но, видимо, вырвал страницу писециз книги небесной, и вздрогнул косец,рывками косу поднимая.