Болезнь круто изменила весь образ мыслей Рузвельта. Раньше это был преуспевающий человек, которому всё давалось легко благодаря находившимся в его распоряжении немалым денежным средствам, природным способностям, великолепной памяти, дару живого слова, своего рода оппортунистическому отношению к житейским, служебным, политическим проблемам — использованию любых возможностей для упрочения своего влияния; при этом он, разумеется, постоянно отдавался делу, прикладывал максимум усилий для решения стоявших задач.
Но теперь созревал другой Рузвельт — человек, способный преодолевать тягчайшие трудности, познавший жизненные невзгоды и способный не только сочувствовать другим, но и стремиться оказывать им активную помощь. Во время выступления Элеоноры Рузвельт в городе Акрон, штат Огайо, был задан вопрос: «Как вы думаете, повлияла ли болезнь вашего мужа на его ментальность?» Та ответила: «Да, я рада, что вы это спросили. Мой ответ: да. Каждый, кто претерпел такое страдание, безусловно будет больше симпатизировать человечеству и понимать его проблемы»{162}. Конечно, далеко не всегда личные страдания приводят к такому результату. Но в отношении супруга Элеонора была совершенно права.
Не менее показательно мнение другой женщины — Френсис Перкинс, у которой к Франклину до этого было двойственное отношение: она сотрудничала с ним, главным образом по вопросам охраны труда на производстве, и в то же время считала его человеком легкомысленным и высокомерным. В 1924 году, впервые увидев Рузвельта после его заболевания, Френсис поразилась происшедшей перемене. Для него жизнь больше не являлась игрой. Он стал осознавать человеческую хрупкость. Теперь это был человек, способный понять, что в натуре каждого могут причудливо смешиваться хорошее и дурное, надежда и страх, мудрость и невежество, эгоизм и самопожертвование. «Он пережил духовную трансформацию, — говорила Перкинс, — стал добросердечным, скромным, глубже рассуждающим»{163}.
Уже в 1921 году Франклин принял предложение отделения Демократической партии штата Нью-Йорк стать ее ответственным исполнительным чиновником. Это, разумеется, было лишь средство поддержать его настроение — никакой зарплаты за рекомендации, которые он давал, не выходя из дома, он не получал, но моральное удовлетворение было немалым. При этом, как мы увидим, в отношении собственного вознаграждения Рузвельт проводил совершенно четкое разграничение: он не получал денег за партийную и другую общественную работу, но требовал оплаты своего труда, когда речь шла о выполнении поручений бизнеса. Хотя он и владел немалым состоянием, но был убежден — и это являлось делом принципа, который он стремился не нарушать и после того, как с ним случилось несчастье, — что не просто обязан работать, но и получать должное вознаграждение, что только так он сможет оправдать свое существование. Деньги — в этом он был убежден — вполне достойное средство измерения пользы той или иной деятельности, кроме чисто общественной.
Показательно, что Рузвельт сохранил членский билет своего гольф-клуба, регулярно платил членские взносы и не раз говорил, возможно, не очень кривя душой, как он будет играть, когда выздоровеет{164}.
Для выздоровления предпринимались любые мыслимые усилия. Каждое утро Франклин на костылях выходил в свой сад. Вначале удавалось сделать лишь один-два шага, затем силы оставляли его. Постепенно дистанция увеличивалась. Удавалось пройти десяток шагов, а затем и больше. Однако поставленную задачу — самостоятельно добраться до ворот имения в Гайд-Парке, а затем до почтового ящика на расстоянии приблизительно полукилометра — Рузвельт так никогда и не смог выполнить. Тем не менее каждое утро, часто в сопровождении друзей или членов семьи, он отправлялся в свое мучительное путешествие. Преодолевая боль и усталость, он болтал, шутил, смеялся собственным шуткам и остротам спутников, которые отлично понимали его состояние, но делали вид, что просто разделяют его веселое настроение. Каждый день расстояние увеличивалось хотя бы на один шаг.