Такого рода сведения проникали в прессу (несомненной была вполне сознательно организованная утечка информации) и создавали впечатление, что Франклин Рузвельт в основном выздоровел, его тяжкое заболевание осталось в прошлом, он теперь не калека, которого следует жалеть, а физически полноценная личность, способная нести нелегкий груз государственных обязанностей, а его хромота — малозначительный результат перенесенного заболевания.
В политическом отношении позиции Демократической партии и Рузвельта как ее возможного кандидата на президентский пост были теперь сильны как никогда.
Робкие антикризисные мероприятия Гувера не давали результатов. Более того, введенный в 1930 году тариф Смита—Хоули так поднял ввозные пошлины на зарубежные товары, что они стали фактически запретительными. Администрация Гувера оправдывала эту меру, приведшую к резкому повышению цен на внутреннем рынке, тем, что американские товары становятся конкурентоспособными за рубежом. Но ответом было повышение тарифов в странах Европы. Между государствами, даже благожелательно относившимися друг к другу, фактически разразилась таможенная война, которая еще углубила мировой кризис.
К 1931 году повсеместно созрело требование немедленного оказания правительственной помощи неимущему населению. Примеры такого рода были за рубежом. Более того, Гуверу рассказывали о деятельности TERA в штате Нью-Йорк и в связи с этим упоминали о смелости, с которой местный губернатор пошел на административное вторжение в хозяйственную жизнь.
Президент, однако, оставался непреклонным. Он упорно повторял, что не желает отказываться от традиционной американской веры в индивидуальную ответственность, что прямая помощь сделает людей зависимыми от правительства и подорвет их способность зарабатывать себе на жизнь. Для нормальных обстоятельств это были вполне логичные суждения. Однако теперь были иные времена, и с этим следовало считаться не только из гуманных соображений, но и из политического прагматизма.
А ситуация как на международной арене, так и внутри США становилась всё хуже. В Германии на волнах кризиса к власти рвалась экстремистская Национал-социалистическая рабочая партия Гитлера. Правые авторитарные режимы в других европейских странах также искали выход из экономических и социальных неурядиц в сильной государственной власти.
Пример такой сильной власти, способной не допустить кризиса и, более того, строить мощное индустриальное государство, многие левые интеллектуалы, включая американцев, например всемирно известного писателя Элтона Синклера или менее знаменитого, но также читаемого Теодора Драйзера, видели в СССР. Нью-йоркский губернатор, внимательно следивший за прессой, имел возможность черпать разностороннюю информацию о том, что происходило в тоталитарных государствах (этот термин уже зародился и пока распространялся на фашистскую Италию Муссолини и сталинский Советский Союз).
Рузвельту были чужды и та и другая личности, особенно Сталин, как раз в это время предпринявший насильственную коллективизацию сельского хозяйства, чреватую гибелью миллионов людей. Но к хозяйственным инструментам тоталитарных систем, в частности к активному государственному вмешательству в экономические и социальные дела, он присматривался, понимая, что кое-что следовало бы если не заимствовать, то, по крайней мере, учесть.
Гувер же не уставал повторять, что в России — стране с трудолюбивым населением, богатыми природными ресурсами — принципы свободного рынка не действуют и она продолжает прозябать в отсталости. На то, что в стране тоталитарного типа возможна хозяйственная модернизация, президент предпочитал не обращать внимания.
Серьезные опасения Рузвельта вызывало и обострение внутренней ситуации. Депрессия, приведшая к многомиллионной безработице и нищете, вела к радикализации настроений. Виновником своих бед массы людей считали Гувера, который обещал им процветание, но, по их мнению, грубо обманул ожидания. На окраинах городов возникали поселения бездомных и неимущих, сооруженные из негодных к употреблению древесных остатков, кусков металла, камней и даже картонных коробок. С легкой руки шефа пропагандистского отдела Национального комитета Демократической партии Чарлза Миклзона эти поселения получили прозвище «гувервилли»{239}. А отсюда пошли и другие термины: газеты, которыми укрывались на ночь здешние обитатели, называли «гуверовскими одеялами», а диких кроликов, которых ловили, чтобы употребить в пищу, «гуверовскими поросятами».