В некоторых случаях власти шли на уничтожение «гувервиллей» за нарушение неприкосновенности частной собственности, но, как правило, делали вид, что не замечают их. Правда, с 1931 года в качестве благотворительной акции на улицы крупных городов стали вывозить «суповые кухни». Ими, разумеется, пользовались, но и они вызывали всё большее раздражение нищих, поддававшихся радикальным настроениям.
Коммунистическая партия США, которая ранее, несмотря на щедрые финансовые вливания Москвы, являлась незначительной и совершенно не влиятельной интеллигентской группой, в годы кризиса увеличила свою численность примерно до 50 тысяч человек, что в масштабах страны было немного, но свидетельствовало об определенной тенденции.
Только после долгих колебаний Гувер решился на весьма ограниченное государственное вмешательство. В 1932 году была образована Корпорация финансирования реконструкции, через которую государство предоставило заем в два миллиона долларов банкам, промышленным предприятиям, строительным и страховым компаниям, железным дорогам и представителям других отраслей бизнеса, чтобы помочь им восстановить свою деятельность. Предполагалось, что оздоровление хозяйства приведет к сокращению безработицы и некоторому повышению уровня жизни. Одновременно были выделены 700 миллионов долларов на финансирование общественных работ. Проводились эти меры вяло и сколько-нибудь существенного влияния на жизнь страны не оказали, поскольку само их введение сильно опоздало.
Радикальные настроения обострились еще больше, когда страну облетела весть о насильственном разгоне «бонусной армии». Речь шла о походе на Вашингтон ветеранов Первой мировой войны в мае 1932 года. Эти люди еще в 1924-м получили свидетельства (бонусы) о выплате им определенных сумм начиная с 1945 года. Ветераны требовали немедленной оплаты бонусов, с полным основанием заявляя, что просто не доживут до указанного срока.
Протестующие держатели бонусов, многие вместе с семьями (всего около 43 тысяч человек), разбили свой лагерь прямо в центре столицы, неподалеку от Капитолия. Они называли себя Бонусным экспедиционным корпусом по ироничной аналогии с Американским экспедиционным корпусом в Европе в 1918 году. Два месяца власти терпели это нарушение столичного порядка, но в конце концов после бесплодных уговоров против ветеранов были применены регулярные воинские силы. Применяя слезоточивый газ, удары прикладами винтовок, выстрелы в воздух, а иногда даже прямо в толпу, они ликвидировали лагерь ветеранов. Для пущего устрашения туда были направлены несколько танков.
Этими силами командовали начальник штаба армии США генерал (а не полковник, как утверждает А. И. Уткин{240}) Дуглас Макартур и полковник Дуайт Эйзенхауэр — будущие прославленные полководцы Второй мировой войны. Было просто чудом, что в возникшей суматохе погибло всего несколько человек. Поскольку ветераны разбили свой лагерь на берегу речки Анакостии, притока Потомака, пресса ехидно прозвала их бесславный разгон, которым командовали высшие военные чины, «битвой при Анакостии».
Франклин Рузвельт встретил известие о разгоне ветеранов с серьезной тревогой и в то же время с некоторым злорадством. Разумеется, он сочувствовал безоружным несчастным людям, требовавшим выплаты обещанных небольших сумм сейчас, а не через полтора десятилетия. Но в то же время он понимал, насколько подрывают авторитет республиканцев непродуманные действия властей. Когда его спросили, будут ли теперь, по его мнению, рядовые сторонники этой партии голосовать за ее кандидатов, Рузвельт ответил вполне определенно: «Нет, дело зашло слишком далеко. За четыре года моего пребывания на посту губернатора в штате, охваченном депрессией, я никогда не вызывал Национальную гвардию. Я всегда говорил, что подавление не будет эффективным, когда существуют обоснованные жалобы». А на вопрос, как в данной ситуации поступил бы он, если бы был президентом, Рузвельт отделался легкомысленным ответом: он-де послал бы демонстрантам кофе и бутерброды, а затем предложил выбрать делегацию, с которой обсудил бы назревшие проблемы{241}. Это была только риторика, но она оказывала буквально магическое влияние на общественное мнение, которое по мере углубления кризиса всё более отворачивалось от республиканцев. При этом, разумеется, Рузвельт предпочитал не вспоминать, что его не раз уговаривали поставить под ружье Национальную гвардию, чтобы она разгоняла воинственные демонстрации безработных в его собственном штате, грозившие перерасти в подлинные бунты. Он несколько раз соглашался, но в последний момент отказывался, и теперь с лихвой пользовался преимуществами, полученными в результате воздержания от этого весьма опасного шага{242}.