Все это также именовалось судом парламента трех сословий, так что благородный адвокат Этьен Офрийе, президент парламента Бордо, свидетельствует в своих комментариях, посвященных судебной процедуре парламента: «конечно же, я заметил, что Бартоло9 и другие итальянские доктора права используют это понятие для обозначения общественного совета или же народных собраний в любой области. Ведь в своем трактате, посвященном посольствам, Бартоло писал в десятой главе второй книги: «наместник провинции собирает парламент провинции и там предлагает все, что относится к общественному благу для всех сословий». Далее Бартоло пишет: «следует отметить, что наместник провинции созывает весь парламент провинции. Это не означает, что туда должен отправиться каждый ее житель, но в обязательном порядке делегаты всех городов должны представлять свой город». Джованни де Платеа10 пишет в книге, на которую мы уже ссылались: «когда что-либо, выходящее за рамки обычных дел, должно решаться для всей провинции, то следует созывать всеобщей совет или парламент. Не каждый житель провинции направляется туда, но предполагается, что от города прибудут делегаты или синдики, представляющие весь город. На этом-то собрании или парламенте и должны, как предполагается, быть предложены здоровые и полезные советы»11. И Лука делла Пенна записал: «способ принятия предложений на общественном совете или же парламенте — именно тот, который требуется, если должно предлагаться мудрое и полезное решение»12.
И Бюде писал по поводу «Пандектов»: «тем не менее, я с трудом могу поверить в сомнительное утверждение, будто бы происхождение Парижского парламента восходит к тем судебным собраниям, где некогда принцы по обыкновению присутствовали и председательствовали на них, поскольку они никогда не объявлялись только в одном, строго определенном месте или же в одно и то же установленное время. И можно с уверенностью считать, что парламенты не были связаны с каким-то точно установленным центром, подобно тому, как это было с верховным (pretorium) советом государя»13.
Поскольку верховной была власть совета, то короли из рода Капетингов стремились ее приуменьшить и постепенно покончить с ним, заменив этот совет определенным количеством назначенных ими судей. А потом к ним и перешло царственное имя парламента, и оно, как и судебная власть, была передана этим судьям. Постепенно они достигли великого могущества и им были даны большие привилегии. Прежде всего, они постановили, чтобы, во-первых, ни один королевский закон или указ не мог быть введен до тех пор, пока эти советники не утверждали и не давали им свое одобрение, во-вторых, ни одно должностное лицо по всей Франции (будь-то гражданские чиновники или даже военные) не могло вступить в свою должность прежде, чем, этот человек не появился перед сборищем судей и не принес клятву соблюдать законы; в-третьих, не имелось права апелляции относительно их решений, и их постановления были окончательными и обжалованию не подлежали. Коннан утверждал в своем трактате: «когда суд вершит правосудие, он — государь и не склоняется ни перед кем, кроме как перед самим королем»14. Однако в этом рассуждении Коннан позабыл о канцлере, которому этот государь-судебная палата уступает в превосходстве, так как (как отмечал Бюде), канцлер — глава всех должностных лиц. В конце концов, все права власти, господство и могущество, которые, как мы уже показали выше, принадлежали общественному совету и парламенту сословий на протяжении стольких лет, были узурпированы этим поддельным сенатом, и даже короли оказались в их числе, по крайней мере те, которых они сочли, что они не будет препятствовать их решениям. А тогда этот орган был назван судом парламента, что находит подтверждение в английской книге, озаглавленной «Ученые комментарии»15. В пятьдесят второй главе там отмечено: «конечно же, во французском королевстве существует обращение к верховному суду, который там называется судом парламента, но процесс там может разрешиться более чем через тридцать лет. Мне лично был известен казус, который продолжался уже десять лет и вполне возможно, что его решение потребует не менее еще десяти лет». Чуть раньше, в сорок восьмой главе автор записал: «во Франции также все адвокаты в суде парламента обязаны излагать дело на французском языке»16
Здесь мы приостановимся и поразмышляем о происхождении и корнях, и средствах, благодаря которым парламент смог достичь такого высочайшего положения. Прежде всего, в Париже был воздвигнут царственный дворец правосудия, великолепнейшее по размерам и роскоши здание, сооруженное, как утверждают многие [историки], по повелению короля Людовика, носившего прозвище, означавшее на нашем старом языке «Сварливый» (прозвище вполне соответствует тому, кто первый возвел это сооружение тяжб и раздоров). Другие же придерживаются того мнения [в своих книгах], что оно было завершено около 1314 года по приказу короля Филиппа Красивого, благодаря усилиям и усердию Ангеррана де Мариньи, графа де Лонгвиль17, который спустя несколько лет и сам был повешен на парижской виселице за растрату королевской казны. Кто бы ни был за это в ответе, мы можем утверждать, что именно короли Франкогаллии позаботились о том, чтобы оставить в наследство потомкам искусство ведения тяжб, подобно тому, как древние египетские цари (как нам рассказывают историки) — о том, чтобы заставить своих подданных трудиться на сооружении пирамид. А среди этих фараонов особо памятен фараон Хенпис18 из-за того, что на постройке одной-единственной пирамиды использовал триста шестьдесят тысяч человек. А в своей истории царствования Людовика Сварливого Гаген записал: «этот Людовик постановил, чтобы суд парламента обосновался в Париже и не должен был оттуда передвигаться, дабы тяжущиеся не было неудобств от частой смены мест». Вот что говорит Гаген.