Переводчик засуетился, бросая короткие и испуганные взгляды то на ас-Салиха, то на губернатора.
— Замолчи ты! — цыкнул на советника отрок. — Я с ним говорю!
Всё же, прежде чем прозвучал окрик короля, толмач успел перевести часть фразы Гюмюштекина Ренольду.
— То-то в аль-Аксе Христу молятся, — ответил он с усмешкой.
— Мы вернём себе аль-Кудс! — воскликнул ас-Салих. — Прогоним курдского выскочку и возьмёмся за вас!
— Ты молод, король, — проговорил Ренольд. — А я уже нет, так что вряд ли увижу, как Иерусалим сменит крест на полумесяц.
Такой ответ пришёлся по душе наследнику Нур ед-Дина.
— Если я отпущу тебя и ты придёшь к своему господину, а господин твой даст тебе удел и рабов... — начал мальчик, с каждым заданным вопросом постепенно утрачивая вид могущественного правителя и делаясь похожим на того, кем был на самом деле, избалованного — проглядел аскет Нур ед-Дин — и любопытного, как все дети, отрока. Он продолжал: — Если у тебя будет много воинов и курд позовёт тебя воевать против меня, пойдёшь?
— Нет, — покачал головой Ренольд. — Не пойду.
— А если я позову тебя идти со мной против курда, тогда пойдёшь?
— И тогда не пойду.
— А если другой шейх или какой-нибудь эмир кафиров позовёт тебя воевать против меня?
— Тогда пойду, — не задумываясь ответил князь.
— А если я не отпущу тебя без клятвы не воевать против меня? — настаивал ас-Салих. — Тогда как?
«Что, если ответить — не буду? — подумал Ренольд. — Кто же не давал таких клятв? И кто не нарушал их?»
— Не знаю, что и сказать тебе, король, — признался князь со вздохом. — Скажешь, чтоб я поклялся, поклянусь, но... Нет, не стану врать тебе. Мне было чуть за двадцать, когда я взял крест. Я не забыл, что означает обет пилигрима, нашившего на свой плащ знак воина Христова. Я пришёл на Восток, чтобы воевать против неверных, то есть против вас, против тебя и твоих сородичей...
Он сделал паузу, чтобы дать толмачу возможность перевести сказанное. Гюмюштекин засуетился, явно собираясь что-то сказать, но правитель Алеппо как бы случайно пихнул его носком сапога. Советник, точно пёс, ни за что ни про что получивший пинка, обиженно поднял голову и взглянул на господина.
— Скажу тебе вот что, король, — продолжал Ренольд. — Если бы был ты христианским владыкой, и соперник твой, Саладин, также, и ты позвал бы меня воевать против него — я пошёл бы...
— А если бы он позвал тебя идти на меня?
— Не пошёл бы.
— Почему?!
— Ты царствуешь в своём городе по праву, — ответил князь. — Он же изменил твоему отцу и тебе, своему господину.
— Мне твоя речь по нраву, — признался ас-Салих. — Вот ты сказал, что, если бы мы с тобой были одной веры, ты пошёл бы воевать за меня. Скажи, а служить бы мне ты пошёл?
Ренольд немного подумал и кивнул:
— Пошёл бы.
Наследник Нур ед-Дина хлопнул себя по коленкам и воскликнул:
— Так прими ислам! Я дам тебе землю. Целый город... два города! Три! Три богатых города!
— Спасибо. — Князь покачал головой. — Отец твой перед смертью говорил со мной, склонял сменить веру...
— И что же?
— Скажу тебе то же, что сказал ему.
— Надо понимать, ты отказываешься? Но почему?
— Я — христианин.
— Мне говорили, что ты ходил в набег на остров, где живут христиане. Ты убил там многих.
Ренольд удивился: откуда он узнал? Этого мальчика мать даже ещё и во чреве не носила, когда он, будучи князем Антиохии в союзе с тамплиерами и князем Киликии прошли огнём и мечом по христианскому Кипру.
— Грифоны — не христиане, — ответил рыцарь.
— А как же твой главный священник? — не унимался отрок. — Говорят, ты люто пытал его? Он что, тоже не христианин?
Вопрос поставил пленника в тупик. Безупречность детской логики ас-Салиха поражала: и верно, если те не христиане, да и другие тоже — то кто же тогда? Выходило, что большего радетеля веры Христовой, чем сам Ренольд, сразу и не сыскать. Впрочем, тут он являлся единственным, носившим крест, а значит, в любом случае лучшим христианином.
— Патриарх Эмери грешил сверх меры, — «сознался» князь, как бы разводя руками. — Вот я и проучил его. Немножко в ум привёл.
Он не стал вдаваться в подробности, рассказывать, как по его приказу Эмери Лиможского били по голове палками и как потом, обмазав её мёдом, посадили святителя на раскалённую летним солнцем крышу Антиохийской цитадели.
Услышав перевод ответа, данного собеседником, ас-Салих сверкнул глазами и неприязненно покосился на советника, точно хотел сказать:
«И мне бы не худо кое-кого поучить! А то иные обнаглели сверх меры. Перечат, что ни слово! Расселись тут, когда стоять должны!..»