Все засмеялись. Потом Соня сказала:
— Ребят. У меня совсем мало времени. Давайте про проект.
— Мне кажется, Вера прощупала свою линию, — произнёс Павел.
— Постой, дай угадаю, — подхватила Соня. — С того момента, где про малый народец, верно?
— Да! Ты заметила, — обрадовалась Вера. — Это после «Кавардака» случилось. Как будто второе дыхание открылось.
— Да, сюжетная линия сделала интересный поворот. И роман стал походить на детектив или триллер, — сказал Павел. — Я вижу, что ты так и не стала раскрывать то, о чём заявляла на нашей первой встрече. Например, тему отца Фрегата.
— Я как раз хотела об этом спросить. Сейчас получается, что мне этот образ отца вообще не нужен. Должна ли я говорить о нём и обо всём другом, что планировалось вначале?
— Если роман ушёл далеко от первоначальных задумок, ничего страшного. Не надо к ним возвращаться, — решительно заявила Соня. — Роман — это долгий проект, и в ходе работы он может переродиться во что-то новое.
Паша был согласен с Соней, а Вера добавила:
— Мне даже кажется, что текст освободился от какой-то шелухи, которая даже и не была моей. От неких общих штампов.
— Вполне возможно, — произнесла Соня. — А как у тебя сейчас с учёбой, Вера?
— Прекрасно. Ни кабалы, ни хвостов — свободна, как ветер.
— Здорово! — порадовалась Соня. — Прости, что снова завожу разговор об этом, но, может быть, твоё решение уйти из школы поспешно? Смотри, как ты сейчас тянешь, сколько у тебя энергии — и на учёбу, и на роман. Я знаю, вы с Лёшей даже создали музыкальную группу.
— Нет, Соня, решение принято не сгоряча. Не зря же Азамат учил нас всё тщательно обдумывать, планировать.
— Но ты так сегодня мастерила — просто огонь, — вмешался Павел. — Просто от всей души. Как будто это твоё.
— Конечно, моё, Паша, — здесь остаётся частичка меня. И я не считаю, что было ошибкой поступать в эту школу и учиться здесь три года. Возможно, это лучшие годы моей жизни. Но теперь пора сделать новый самостоятельный шаг.
— Что ж, тогда это шаг к самоопределению. По-настоящему, — сказал Павел. — И ты всё делаешь правильно.
Вера довольно улыбнулась:
— И я не хочу сливать этот год в Е-профиле, хочу, чтобы он был ярким и осмысленным.
— В этом мы всегда тебя поддержим, — сказала Соня.
Они втроём спустились на первый этаж и прошли мимо каморки охранника, откуда раздавался голос спортивного комментатора:
— Вот это ответ! Вот это удар! Да, мощный ход, теперь надо думать, как ответить и как собрать для этого силы.
========== Глава XI Прощай, Володья! ==========
— Вот это ответ! Вот это удар! Да, мощный ход, теперь надо думать, как ответить и как собрать для этого силы.
Райхгольд склонился над старым бильярдным столом, тыча длинным кривым пальцем с грязным острым ногтем в ветхий пергамент, на котором проступило лицо президента Альенде. Губы его энергично двигались, и в такт дрожали складки щёк, как у старого пса. Грозно и радостно сверкали глаза, увеличенные стёклами массивных очков. Фрегат разобрал слово «виктория», утонувшее в громе аплодисментов, — пергамент показал большой зал с креслами, похожий на театр, и людей, встающих и хлопающих в ладоши.
— Что это? — спросил Фрегат.
— Депутаты партии «Народное Единство» приветствуют только что подписанный президентом указ.
— Что за указ? Чему они так рады?
— Указ о национализации банков, — мрачно произнёс старый маг. — Самый мощный ход в игре.
Взгляд Фрегата переметнулся от того места, где пергамент показывал живые картины, к игровому полю, на котором были расставлены фигуры — древние, вырезанные из плоти гималайской сосны зловещие башни, чаши ломаной формы, драконы, многогранники. Фигуры Падальщика были цвета киновари. Фигуры другой стороны (а против него играла сама Игра) когда-то, по всей видимости, отличались светлым оттенком, нежно-голубым или зеленоватым, оставшимся только кое-где. Теперь же эти фигуры стали грязно-серыми. Кроме того, у каждой стороны было по одной ключевой фигуре — почти белый нефритовый гусь у Альенде и чёрный, тоже нефритовый, тигр на стороне Фрегата.
После провозглашения указа о национализации банков гусь двинулся вперёд, как будто специально по этому случаю выпятив грудь и подняв вверх крылья, за ним встали многогранники, и поле начала заливать волна цвета слоновой кости. Эбеновый тигр отступил, и тут же алый многогранник и чаша были сметены вон, а дракон Фрегата лег на бок. Мальчик потянулся к нему, коснулся пальцами и сразу отдёрнул руку — от раскалённого тела чудовища цвета киновари пошёл дым, оно треснуло, и на поле вытекла лужица алой жидкости, смешиваясь с волной слоновой кости. Нестерпимо запахло палёной плотью.
— Что ты делаешь, бездарь! — старый маг взвизгнул на такой ноте, что ему пришлось прокашляться, прежде чем продолжить. — У тебя нет сил, чтобы ответить. Ты губишь одну из сильнейших фигур! Тут нужна кровь. И действовать надо быстро.
Фрегат выхватил поясной нож, поднял его над столом и прижал к раскрытой ладони левой руки. Только очередной вопль Райхгольда помешал ему.
— Стой, глупец! Твоя кровь не годится. Ты игрок или тварь?
— Игрок, учитель, — Фрегат старался говорить спокойно, чтобы ни одна дрожащая струнка в голосе не выдала его ужас и смятение.
— Иди, найди тварь и сделай, что нужно.
И без всякой паузы, Райхгольд снова взорвался криком:
— Ты всё ещё здесь? Раздери тебя синяя хворь!
Фрегат крутанулся на пятках и что было сил помчался из библиотеки.
***
Пока он летел наверх, в голове зрел план. Точнее не зрел, а вспоминался, как будто перед ним прокручивали кадры кинохроники. План стал вырисовываться, как только Фрегат первый раз решился открыть дверь с табличкой-молнией и увидел, что прячется за ней. Дверь была оцинкована, и, кроме жёлтой таблички, на ней хорошо просматривался граффити — несколько иероглифов, выцарапанных на металле и протравленных чем-то вроде ртути.
Фрегат поднимался вверх и чувствовал, что из лопаток прорастают крылья — огромные перепончатые лопасти, увенчанные смертоносными остриями. Даже дыхание не сбилось, а ведь его путь лежал под самую крышу Голубиной башни, где располагалась заброшенная голубятня, когда-то давшая имя каменному сооружению, похожему на предплечье с изогнувшейся перпендикулярно кистью — она как бы держала круглое помещение с высокими стрельчатыми окнами с выбитыми стёклами.
Некогда здесь разводили почтовых птиц элитной южно-сычуаньской породы, с крупными снежно-белыми грудками, глазами навыкате и небольшим кудрявым хохолком. Теперь же под высокой крышей поселились летучие мыши. Стены были увешаны паутиной, такой прочной, что впору делать из неё струны на лютне. На полу, до сих пор покрытом слоем окаменевшего голубиного помёта, летом заседали товарищи. Они пытались сделать порох на основе этого векового гуано, а в перерывах курили едкую махорку, время от времени сплёвывая вниз, на загаженный задний двор, через щерящиеся осколками стекла подслеповатые глаза окон.
Марк Аврелий Фрегат Мельчор подошёл к двери, ведущей в круглую голубятню, потрогал родимое пятно на лице, насупился, расправил плечи и, взявшись за ржавую, но всё ещё прочную ручку толкнул дверь внутрь. Раздался ужасающе противный визг металлических петель, а затем спокойный голос Поедателя Гороха: